Наш дом – СССР
Постройкой крепости и игрой в снежки ребенок так же остался доволен, домой ходили только покушать и в туалет. К сожалению, осенью я только подготовил ямы под септики, полноценного туалета еще нет, но обязательно будет.
Четвертого января мы собрались в город. Ребенку в сад надо, здесь нет десяти дней отдыха, да и последний год сейчас, а он важен, в подготовительной группе действительно готовили детей к будущей учебе в школе. Пропускать мы не хотели, да и на завод нужно было.
Катерина расписалась. Уловив мой настрой на книги о войне, вычленила из рассказов дяди Коли свою нить и повела ее. Жена захотела выделить женскую составляющую на фронте. По этой же причине она навестила совет ветеранов города и договорилась об интервью. Угадайте, с кем? Конечно, с женщинами. Кто-то из них был врачом или медсестрой, а кто-то и техником в авиаполке. Катя начала пропадать на встречах, а стопка напечатанных листов на ее столе росла в прогрессии. Я только поддерживал супругу, видя, как ее «прет». Скорее всего, вместе со второй книгой от меня сразу пойдет и Катина.
Не успев войти в квартиру, услышали телефонный звонок, раздающийся изнутри. Спеша открыть двери, я размышлял, сколько таких звонков было в наше отсутствие? Надо в следующий раз просто выключать телефон, а то соседи начнут бурчать.
— Алло, — сняв трубку, ответил я, пытаясь угадать собеседника.
— Наконец-то! Живо на завод! — голос Дерунова, встревоженный до крайности, никогда еще не слышал, как он кричит.
— Так время семь вечера? — удивился я в ответ.
— Ты не слышал? Бегом!
— Понял, скоро буду, — ответил я и пожал плечами.
— Что случилось? — подошла Катя.
— Понятия не имею, завод, что ли, взорвался? Паша орал, как стадо бизонов. Я побежал, разберете тут сами, хорошо?
— Беги, я поесть приготовлю.
— Я позвоню перед выходом.
Выйдя на улицу, поспешил к остановке автобуса. Ходит он нечасто, но часов до девяти шансы уехать есть всегда. Минут через десять подошел довольно пустой ЛиАЗ, и, сунув монетку в приемник, я оторвал билет, покрутив рукоять. Ехать недалеко так-то, всего-то пяток остановок, просто снегу намело, и идти, да еще после тяжелой дороги из деревни, неохота было.
Первое, на что обратил внимание у проходной, спущенные флаги. Да быть не может! Никогда не видел, чтобы их спускали. Иду на проходную, получая пропуск, замечаю глаза вахтерши, мокрые от слез. Спрашивать не собираюсь, но ясно, что кто-то умер скорее всего. Хорошо, что с Павлом Федоровичем я разговаривал по телефону полчаса назад, иначе подумал бы именно о нем.
У кабинета директора стояла суета, куча народа, начальники цехов и отделов, секретарь бегает как наскипидаренная. Блин, меня-то он зачем вызвал, если так занят?
— Елена Алексеевна, здравствуйте, — поздоровался я с секретарем, — Павел Федорович у себя, я так понимаю?
— Да, здравствуйте, Александр, у себя. Велел пустить, как прибудете. Проходите, — эта не заплаканная, но тревога в глазах явная.
— Весь завод там, что ли? — тихо спросил я. Зачем я там нужен? Я ж не начальник цеха!
— Ой, такое случилось, собрали всех. Идите же скорее.
Открыв обитую дерматином дверь, потянув на себя, толкнул вторую, что была внутри. Охренеть. Небольшой кабинет директора моторного завода был просто набит битком.
— Итак, товарищи, завтра состоится общегородское траурное шествие и небольшой митинг, начало в двенадцать часов, довести до всех работников завода, что завтра должны быть на процессии представители от каждого цеха.
Хрена себе размах, выгнать на какое-то шествие в город несколько тысяч рабочих, у нас что, революция? Да ну, Шелепин бы не успел, да и не станет он устраивать кровавую баню, не тот человек.
— Всем всё понятно? Довести до рабочих, завтра жду плакаты и венки. Можете разойтись. — Павел Федорович поставил задачи, но я никак не мог взять в толк насчет себя, поэтому, толкаясь, выпуская людей из кабинета, я просочился к столу директора.
— Здравствуйте, Павел Федорович, — взглянул я на Дерунова.
— Явился наконец. Тебя тоже касается. Берешь своих…
— Кого? — удивился я.
— Ну, Горина своего подтолкни, чтобы людей оповестил, завтра у нас состоится траурное мероприятие.
Я обернулся посмотреть, все ли вышли, и убедившись, что за последним закрылись двери, спросил наконец:
— По кому, Павел Федорович?
Директор взлетел со своего места и отчитал меня.
— Залез в свою деревню, ничего не знаешь, а должен! Вчера вечером скончался Михаил Андреевич Суслов, не успели отправить соболезнования, как следующая новость, скоропостижно, от тяжелой болезни… Николай Викторович Подгорный.
Я охренел. Больше и сказать нечего. Я всё сразу понял. Что скрывается за скоропостижностью, мне известно лучше кого-либо. Перед праздниками я звонил Железному Шурику и поздравил, тот же в ответной речи пожелал мне встретить Новый год с хорошими новостями. Это типа, я радоваться должен? Не, ну стариков убирать было нужно, и я даже догадывался, что кое-кто из них отправится на покой не совсем от старости или болезни, но чтобы так, да еще сразу двоих! Надо звонить, срочно. Стоп, а что мне скажут по телефону? А ничего. Могут еще и послать куда-нибудь подальше. Ай да комсомольцы, ай да сукины дети. Что же они затеяли? Ведь после первой же встречи меня мучил только один вопрос. Как? Да, я рассказал о будущем нужным людям. Да, они вроде как согласились действовать. Но меня терзал один и тот же вопрос, как они смогут пробиться во власть, когда в ЦК не только их люди? Они же не смогут взять большинство на пленуме, который скорее всего состоится в срочном порядке не сегодня, так завтра, они же не у власти, как они надеются пробиться?
Почти в одиннадцать часов вечера вновь зазвонил телефон.
— Нужен срочный разговор, когда сможешь приехать? — без приветствия спросили меня.
— Завтра вечером выеду, утром буду, — ответил я в трубку.
— Сразу ко мне, адрес знаешь! — трубка запищала.
— Фигасе каша заварилась…
— Точнее, — Катя с легким укором взглянула на меня, — ты заварил.
— Может, и так, может, и так, — пробормотал я.
Все эти панихиды, поминки, митинги, как я все это не люблю, кто бы знал, а? Три часа на морозе, хоть и небольшом, топтались, слушали речи и морщились, тяжело. А люди реально соболезновали. Они ведь не знают, кто есть кто, каким человеком был умерший, что реально сделал для страны, а сколько НЕ ДАВАЛ делать, эх, да и не надо это знать народу.
После всех мероприятий помчался на вокзал за билетом, Катя решила не ездить, поеду один. Были только плацкартные, но не страшно, переживу. Супруга собрала и долго причитала, умоляя не влезать в криминал. Обещал, а сам думал, что поздно пить боржоми, уже залез. Причем этот криминал не идет в сравнение с моими шалостями здесь, в Рыбинске.
Дорога оказалась легкой, в этот раз я тупо спал всю ночь, а утром проснулся под разговоры попутчиков. Оделся, выпил чаю, а спустя полчаса поезд остановился, и я сошел на перрон. Блин, надо было попросить встретить меня, было бы проще, а так добирайся как хочешь! Попробуй поймай такси у вокзала, когда поезд только пришел, желающих много. Все же повезло, ехали втроем, таксисты берут попутных, в одиночку тут редко когда ездят. Москва была в трауре, это ощущалось, едва вылез на Кутузовском проспекте. Флаги спущены, людей, что всегда наполняют улицы столицы, почти нет. Москву еще не засыпают реагентами, как в будущем, поэтому она красивее сейчас, чем была грязной осенью, но все равно мне Рыбинск как-то милее. Здесь, в этом страшном, насквозь пропитанном властью городе буквально пахло какой-то казенщиной.
— Наконец-то! — открыл мне дверь хозяин квартиры. Ну как хозяин, это не его квартира, снятая для встреч на подставное лицо.
Приняв у меня пальто и повесив, показав тапки, хозяин проводил меня в комнату. Никого более тут не было, хотя я был готов увидеть кого-либо еще.