Мяч круглый, поле скользкое (СИ)

— Юра? Айзеншпис?
Новичок стоял против света и лица бритого почти не видел, но узнал сразу. Чуть не десять лет знаком был.
— Дядя Саша! Сан Саныч! — он отодвинул ногой сумку, рукой урку и двинулся, улыбаясь и протягивая руку, к бритому бугаю.
Обниматься не стали — обменялись крепкими рукопожатиями.
— Братва… — дёрнулся Тощий.
— Юра, если есть, дай им чаю и сигарет. Ну, порядок? — Сан Саныч развёл руками.
— Конечно, — Айзеншпис расстегнул молнию на зелёной брезентовой сумке и, порывшись, достал блок «Мальборо» и большую пачку индийского чая со слоном.
Присвистнув, Тощий вырвал из рук Юрия грев и через второй проход двинулся к окну. Туда же отступил и смотрящий, чего-то пробурчав про мусоров поганых.
После того, как распалась из-за пьянок и жадности невесть что возомнивших о себе пацанов созданная, по сути, им группа «Сокол», получившая название по престижному району Москвы, Юрий Шмильевич Айзеншпис не канул в небытие, а занялся спекуляциями. Оказалось, что это приносит денег даже больше, чем хлопотные полуподпольные гастроли первой в стране рок-группы — ну, «Крыльев Родины» ещё и на горизонте не было. В этом «бизнесе» Юра был не новичок — он знал всех, и все знали его.
Сердцем чёрного рынка была улица Горького. Золотые слитки, шубы, мохер можно было найти на Неглинке. Аппаратуру — на Садово-Кудринской. Пластинки, катушки с плёнкой, даже магнитофоны импортные перепродавали за кинотеатром «Россия», а на бульваре перед рестораном «Узбекистан» можно было сдать или купить валюту.
За пару лет Айзеншпис стал одним из самых известных в столице валютчиков. Одежду молодой статистик покупал исключительно в магазинах «Берёзка», душился самым дорогим французским парфюмом, вечерами устраивал кутежи в самых пафосных ресторанах. Одним словом, Айзеншпис был богат, успешен и знаменит, и абсолютно не сомневался в том, что ведёт правильный образ жизни.
Естественно, что вся эта деятельность не могла не остаться без внимания со стороны правоохранительных органов — причём не только МВД, но и КГБ, который контролировал весь валютный рынок страны и периодически проводил на нём карательные акции. Айзеншпис, однако, был почему-то уверен, что никогда не попадётся. Как на него вышли органы — Юрий не мог понять. Так или иначе, три дня назад он был задержан на пороге своего дома, когда у него в кармане имелось восемнадцать тысяч рублей, что составляло зарплату среднего служащего за десять лет работы. Эту сумму он получил за килограмм золота, проданный утром по дороге на работу в Центральное статистическое управление. Предъявили Юре обвинение по 88-й статье — «Нарушение валютных операций», и 158-й — «Спекуляция в особо крупных размерах». По советским законам это было самое страшное преступление. Ему грозило десять лет лишения свободы.
— Иди ось сюда, Юрок, — дядя Саша потянул его за собой. — А сумку свою запхни под шконарь.
Айзеншпис проделал всё это и сел, сложив руки на коленях. Не знал, что делать.
— А я тебе ещё тогда говорил — пластиночки эти до добра тебя не доведут. 158-ю заработал?
— В особо крупном, и 88-ю ещё.
— Ох, твою ж… бабочку. Далеко пойдёшь, — Сан Саныч хмыкнул, крутнув бычьей шеей. — Да и надолго. Валютчиков не любят в нашей стране.
— А кого любят? — Юра продемонстрировал свою кривую улыбку — правый уголок рта поднимался гораздо выше.
— Как нога-то? — махнул здоровущей пятерней дядя Саша.
— Мениск? Да нормально почти. Даже пробовал бегать по утрам.
— И…
— Боюсь ускоряться.
— Понятно.
Сан Саныч, он же дядя Саша, он же Александр Александрович Милютин, был тренером Айзеншписа по лёгкой атлетике. Юра пришёл в секцию в семь лет и подавал очень большие надежды. Уже в пятнадцать он выполнил норматив первого взрослого разряда — а потом было падение и травма мениска. Вроде и вылечил, а скорость ушла. Бросил, да — и занялся музыкой. Не играл, фарцевал дисками и плёнками. Денег у родителей не просил, а чтобы купить магнитофон «Комета», даже заложил в ломбард свой костюм с выпускного. Заработал и выкупил. Теперь всегда висит в шкафу. Память.
 
— А вы за что сидите, статья какая? — чтобы поддержать разговор, спросил он бывшего тренера.
— Я не сижу нигде, ну вот разве на шконаре. Я под следствием. Сто сорок девятая, — неохотно выдавил из себя информацию тот.
— Поджог? И сколько сейчас за это дают?
— Восемь.
— Лет?! Да вы шутите! — статья была редкая, обычно шла довеском к какой-нибудь более серьёзной.
— Вторая часть. Она до десяти, — пояснил дядя Саша.
Надо отдать Юрию Айзеншпису должное: вступив на скользкую дорожку, он внимательно, чуть не наизусть, выучил уголовный кодекс РСФСР, а потом — и УПК. Не остановился: прочёл комментарии суда к УК и выучил на всякий случай статьи АПК, что могли его коснуться. Именно потому статья бывшего тренера его сильно удивила: в СССР не набралось бы и сотни человек, кто получил вторую часть этой статьи — то есть поджог чужого имущества с человеческими жертвами.
— Это что же: вы подожгли, а там кто-то сгорел?
— Угу.
— Расскажете? — Юра уселся поудобнее.
— Да я и не делал ничего! — скривился бывший тренер.
— Тогда чего вы здесь, и, я так понял, давно? — Айзеншпис обвёл взглядом не сильно широкую, но длинную камеру с двухъярусными кроватями или нарами вдоль стен и только одним предметом мебели — огромным столом, прикрученным к полу.
— Ну хорошо, слушай. А поверишь ты или нет — это уж твоё дело, — Сан Саныч взял со стола свою кружку, глянул в мутный напиток — остывший крепкий чай — и, допив последний глоток, поставил кружку на стул. — Может, покурим?
— Пойдём, — Юра нагнулся к сумке и вытащил пачку «Мальборо». — Вы же не курите? И нам не давали!
— Закуришь тут. Вон к роботу пойдём.
— К чему? — не понял молодой статистик.
— К двери. Там курят.
Они прошли в «курилку».
— Шёл я с работы — ну, точнее, с концерта после работы. Девятое ноября было, накануне Дня Милиции. Я хоть и не мент, а всё же динамовец, и даже целый майор. Ну и вот: иду я домой, осень, мокро, противно. Дождик небольшой накрапывает, снежинки пролетают. Я уже до своего дома дошёл, и вижу: в первом подъезде (а я в шестом живу), на последнем, пятом этаже, дым валит из окна. На улице никого, а до ближайшего телефона с километр, наверное, бежать. Вот я и кинулся в этот подъезд. В КПЗ потом шутили — за медалью поскакал. Вбежал в подъезд, и наверх по ступеням. Быстрее хотел. Пока добежал до пятого этажа — даже запыхался, сердце закололо. Стал в дверь стучать — глухо, а из-под неё уже дым сочится. Я в соседние квартиры забарабанил — тоже никто не отвечает, хотя в одной из квартир вроде бы музыка играет. Ну, я опять стал барабанить в ту, где горит — и вдруг мне крики оттуда послышались. Тогда я разбежался, дверь попытался плечом вышибить — да куда там, сделана на совесть. Ногами попробовал выбить — немного поддалась. Тут на шум снизу какой-то пацан лет пятнадцати выскочил. Я ему кричу — вызывай, мол, пожарных, и, если есть, топор принеси. Ну, он исчез, а я ещё несколько раз в дверь саданул ногой. Опять немного поддалась. В это время мне пацан туристский топорик принёс и сказал — телефона у него нет, потому он к другу теперь побежит в последний подъезд. Ну, и убежал.
Я попытался топориком замок отжать — не сразу, но удалось. Дверь раскрылась, а оттуда дымина! На шум снизу две женщины поднялись — я им закричал, чтобы принесли мокрое полотенце и ведро с водой. А дым из квартиры так и валит! Причём вонючий, едкий такой — видно, линолеум горел, или пластмасса какая. Я сунулся было в квартиру, но тут же закашлялся и выбежал назад, в слезах весь. Еле откашлялся. Прибежали женщины. Я полотенце сунул в ведро, обернул вокруг рта, завязал сзади на узел. Потом сам водой облился, второе ведро взял в руки, и опять в этот жёлтый вонючий дым сунулся. Ну, теперь полегче было.
 
Прямо дверь вела на кухню, но там ничего не горело и никого не было. Тогда побежал по коридору, дверь в комнату открыл — а оттуда как ухнет пламенем! Еле пригнуться успел. Я назад отпрыгнул, кричу: «Есть здесь кто-нибудь?!». В ответ только пламя воет. Ведро воды туда плеснул, и сам туда сунулся. Смотрю — диван горит, занавески, стенка мебельная, и ковёр на стене пылает. Жара такая, что даже через мокрую одежду чувствуется, а лицо прямо трескается, да к тому же дым этот вонючий.