Роды. Прощание с иллюзиями. Хроники индивидуальной акушерки
Само собой, в последующей практике молодые врачи из самых благих намерений станут всячески лечить этот страшный патологический процесс, «облегчая муки» рожающей лишними медикаментами и кардинально искажая замысел природы.
Сегодня повсеместно введена профилактика послеродовых кровотечений: по протоколу сразу после рождения ребёнка женщину подключают к инфузомату с окситоцином (даже если его не было – что редкость – до того). И выработка собственных гормонов блокируется. А ведь пока ребёнок на пуповине, он должен получать от матери тот самый «взрыв» гормонов… Потому что она счастлива, что родила! Потому что гипофиз продуцирует огромные дозы эндогенных морфинов и опиатов.
И, если не лезть – со стимуляцией родов, с ненужным обезболиванием, с искусственным окситоцином, с кесаревым не по показаниям, с преждевременным пересечением пуповины, – новорождённый напитается гормонами радости. Чтобы ощущать полноту жизни.
И когда-нибудь он захочет сказать что-то маме в ответ. Или не захочет.
Тогда можно током.
О весах и чашах
Все мои дети закончили французскую школу рядом с домом.
Совсем неподалёку, на перпендикулярной улице, находится Центральный музей Вооружённых сил. За время учёбы каждый мой ребёнок много раз ходил туда с классом на экскурсию.
Я и сама постоянно гуляла с ними в окружающем музей парке. Видела стоящие у массивного мрачного здания пушки, танки и самолёты. Внутрь никогда не тянуло: казалось, что это какой-то далёкий, абстрактный, совсем не мой мир. Конечно, я смотрела немало фильмов про войну – фронты, окопы, солдаты, сражения и прочее, но всё это оставалось для меня экранной картинкой.
Как-то случился неожиданно тихий, спокойный день – наверное, выходной, хотя в моём лексиконе давно не водится этого слова. Выходной – когда никто не рожает, не звонит, не пишет.
До полудня валяюсь в кровати, затем с чувством, толком и прочим делаю полноценную зарядку. Потом продолжаю вроде как бездельничать. Всегда в такие периоды дёргаюсь: я не полезна, я ничего не делаю нужного и важного!
Идём с другом гулять в парк – небыстро, спокойно, размеренно. Полушутя жалуюсь на свою ненужность: «Ужас! Целый день никто не звонит!» Думаю – как же мне, безнадёжному трудоголику, наконец разрешить себе ничего не делать (и прежде всего перестать беспокоиться по этому поводу), а просто бродить по летнему парку?
Тут меня радостно окликает женщина с коляской, где важно восседает свеженький глазастый человек месяцев десяти от роду:
– Вы же Инна, да? А я готовилась по вашему курсу! И мы так хорошо родили!
Её улыбающийся спутник (муж, наверное) утвердительно кивает. Понимаю, что родами остались довольны. И уже не чувствую себя такой бесполезной.
Гуляем ещё полчаса. Встречная компания молодых людей, на руках красивой девушки полугодовалый где-то ребёнок.
– Инна! Здравствуйте! Спасибо вам, это ваше произведение!
Ладно, думаю, всё-таки не зря небо копчу… Хорошее дело – чтобы люди приходили в мир гармонично, так, как задумано природой. И я стараюсь вложить в эту гармонию максимально чистую ноту.
И вот впервые за много лет, прожитых в этом районе, подхожу к забору музея – подробно, вблизи рассматриваю танк, который оказался не танком и не бэтээром (эти слова я хотя бы слышала раньше).
САУ – самоходная артиллерийская установка. Огромная железяка с гусеницами, несущая на себе невероятной длины ствол – с телеграфный столб, и это не преувеличение. Из такого может за многие километры стремительно лететь в цель снаряд размером с человека! Внушительный сгусток мощи и смерти…
Внимательно всё разглядев, поразилась сложности и продуманности устройства. Его выносливости, устойчивости к ветру, морозу, дождю, граду. И даже к другим выстрелам – из чего бы то ни было. Очень мощно, очень выживаемо. Впечатляет, ей-богу. Эту огромную сложносочинённую машину (а ведь она уже старая, нерабочая, круглогодично ржавеет под открытым небом, но всё равно поражает моё простое женское восприятие) придумали, разработали и построили талантливые, умелые люди. И она много кого убила!
Люди, родившиеся маленькими, беззащитными, очень уязвимыми (такими их встречаю я), вырастают, учатся, развивают и оттачивают блистательный интеллект. А потом изобретают и доводят до совершенства огромную машину смерти. Способную одним выстрелом уничтожить много-много хрупких жизней, за каждую из которых мы буквально горой стоим в каждых родах…
За одну-единственную жизнь какого-нибудь слабенького, недоношенного, травмированного в родах ребёнка иногда борется целая бригада медиков. А суперсовременные производства создают и штампуют нечто, способное разом сровнять с землёй все роддома на свете.
Вокруг меня простиралось обширное поле боевых машин. Нерабочих, давно устаревших, годных только на то, чтобы впечатлить экскурсию школьников. Попробовала осознать – сколько же в мире оружия? И поняла, что это столь же недоступно воображению, как представить бесконечность Вселенной и количество звёзд и галактик. Непосильно. Только замираешь от своей малости и ничтожности. Сколько орудий уничтожения! Сколько вложенных в это денег… Колоссальных, невообразимых. Чтобы лишать жизни.
Чтó на этом фоне рождение одного маленького человека? И я почувствовала, что окончательно впадаю в когнитивный диссонанс. Этот безумный мир – вне какой-либо логики.
Такой сложный, такой красивый организм человека. Вены и молочные протоки которого так похожи на ветви деревьев. В оплодотворённой яйцеклетке которого на восемнадцатый (не на семнадцатый или двадцатый, а именно на восемнадцатый, и всегда только так) день откуда-то – и никто до сих пор не знает откуда – возникает электрический импульс, чтобы стать потом сердцем. Организм, в котором перед родами синтезируются гормоны, дающие нам ощущения любви и счастья…
Как поразительно прочен человек. Настолько, что даже современное протокольное акушерство, подавляющее живую природу рождения, не в силах целиком отнять его изначальный ресурс. Как красиво и основательно, с многократным запасом устойчивости, мы устроены. И как ежеминутно беззащитны.
Восхитительно и страшно – как в природе сначала сотворяется жизнь, а в мозгу сотворённого ею человека рождается машина для её массового прекра- щения.
Не могу осознать.
Про выученную беспомощность
Когда я только начинала работать, приглядываясь к методам акушерок и докторов в проекте «Домашние роды в роддоме», не раз слышала слова «врачищи», «докторищи».
В исключительно негативной, как нетрудно догадаться, коннотации.
Чаще и скорее они применялись к тем, кто с ног до головы был пропитан той самой акушерской агрессией. Впрочем, не всегда – среди дававших врачам подобные определения тоже попадались разные, иногда с собственными (порой большими и серьёзными) тараканами в голове: прежде всего в плане стремления без разбора стричь всех под одну гребёнку. А в нашем деле это лишнее. Совсем.
В ту пору в отношении акушерок мелькал термин «духовные». Потом как-то растворился, и на замену пришёл «индивидуальные».
Была среди тех духовных акушерок одна сильно религиозная. Посты, службы, паломничества и прочие ритуалы «воцерковленности» высокого уровня составляли важную и значимую часть её образа жизни. И в сопровождение её выбирали в основном глубоко верующие, желающие рожать со своими, понимающими.
И вот у одной подопечной той самой акушерки рождается ребёнок не в очень, мягко говоря, хорошем состоянии. Не розовеет, почти не кричит, грудь не берёт, грудная клетка чрезмерно западает при дыхании. Так-то вроде живой, но нет ощущения здоровья, благополучия.
(Сейчас думаю, что по многим признакам походило на внутриутробную инфекцию, и родился он уже с пневмонией.)
Неонатолог после нескольких минут наблюдения:
– Нет, оставить его здесь не могу, слишком слабый. Нужен кислород, санация и, скорее всего, антибиотики.