Однажды в Риме (СИ)

— Отец Дементий принял лекарство и спит. А я сейчас приготовлю вам ужин.
— Не спеши, — сказал Гай Луций. — Я пока не голоден. В Торире тоже очень гостеприимная община. Я хочу немного побыть с тобой. Оказывается, я успел по тебе соскучиться.
Она прямо посмотрела ему в глаза. Потом ответила с удивлением:
— Не могу понять, почему так легко чувствую себя с вами. Я даже не смущаюсь, когда вы говорите мне слова, от которых постаралась бы оборониться, произнеси их кто-нибудь другой.
Он кивнул.
— Я рад. Был бы больше рад, если бы ты сказала, что тоже по мне скучала.
Девушка рассмеялась:
— А ведь это правда!
— Ты думала обо мне?
— Да. Как прошел у вас день в Торире?
— Похоже, Господу и правда угоден мой обет. Пришли к согласию по всем вопросам и с зодчими, и с каменщиками. Фундамент будет старый, что упрощает задачу. Завтра пошлю за деньгами, чтобы оплатить начало работ.
Юния отложила рукоделие, и они вышли в сад к бассейну. Девушка села на его каменную кладку, зачерпнула ладонью воду, розовую от зарева заката.
— Расскажешь дальше? — спросил Гай Луций.
— О чем? — удивленно обернулась она.
— О Гамалииле.
Девушка вздрогнула, вода пролилась у нее между пальцев.
Оба долго молчали. Краски заката угасали.
Потом она бесцветно проговорила:
— Почему бы и нет?.. Это тоже может быть поучительно…
— Нет, — твердо сказал центурион. — Это слово здесь не приемлемо.
Тогда она развернулась, — так, что длинные золотые локоны разлетелись по плечам.
— Да… я знаю! Вы не будете смеяться… Я действительно влюбилась в него! Это было похоже на безумие… Влюбилась впервые в жизни! Какая я была глупая… как умела, старалась понравиться… Приходила к дому этого купца… заводила разговор о заказе товара, о специях, фруктах, тканях… потом о иудейских обычаях… об их религии… пыталась заинтересовать и женской красотой, и торговой выгодой, и умом… Наверное, это и правда было ужасно — как я вела себя… Но штурмовала я совершенно неприступную крепость. Я ничего не могла понять — чем я плоха, чем отталкиваю? Ведь половина элитной римской молодежи сходила по мне с ума. А тут сошла с ума я — по красивому иудейскому мальчику… Закончилось тем, что я оставила в покое торговлю и обычаи и спросила его прямо — почему он не хочет ответить мне взаимностью? Тогда он тоже ответил прямо — что он думает обо мне, какая я тварь и блудница, и насколько ему отвратительна, и что с такими велит делать иудейский закон, и что помочь таким может только Господь Христос, который есть Спаситель грешников! Мы просто стояли и орали друг на друга — зрелище не для нервных… И тогда я уцепилась за это совершенно незнакомое мне Имя, произнесенное им с таким почтением, потому что понимала: если уйду отсюда — то сразу кинусь в Тибр! Я кричала, что пусть его Христос — спасатель, но он — его ученик — готов убивать, закидывать камнями вместо того, чтобы просветить, научить и помочь! И грош цена такому Имени в его устах, потому что произносит его злое сердце!
И вот здесь что-то стронулось… Видимо, я задела единственное чувствительное место, что и дало мне надежду. Он замолчал, отдышался… потом, запинаясь, произнес, что, если я перестану к нему приставать с низкими намерениями и стану слушать, то он расскажет… просветит и научит. Естественно, я пообещала, и мы разошлись в тот день почти друзьями — настолько устали от споров и противоборства.
Конечно, я пересмотрела свою тактику и превратилась в прилежную ученицу. И вскоре поняла, насколько все это чудовищно! Меня совсем не интересовало то, что бедный мальчик с таким воодушевлением начал втолковывать заблудшей душе. Я только смотрела на его лицо, волосы, руки, мне был важен блеск этих глаз, его запах, дыхание, звук голоса… Мне хотелось закричать: перестань! Лучше убей! Пусть я тварь, но я не могу тебе лгать!
И я помню тот оранжевый вечер, когда ждала его на портике храма Сатурна, куда пригласила, чтобы сказать правду, чтобы проститься. Я бродила и кружилась между колонн по самой кромке, внизу был город, площадь, я смотрела только на золотой вечерний диск солнца, голова моя тоже кружилась, словно в бредовом мареве… И я не заметила, как шагнула в пустоту…
 
Ты мог слышать об этом процессе — про это говорили во всех римских общинах. Гамалиила, который как раз поднялся на портик, схватили, обвинив в покушении на убийство дочери римского консула. Я лежала дома разбитая, без сознания, а между тем шел судебный процесс, и просто чудо, что я вовремя очнулась и из разговора слуг услышала, что Гамалиила вот-вот осудят! Меня принесли на носилках в помещение суда, и я боялась только одного: что могу вновь потерять сознание, но я успела выкрикнуть эти слова и опередить обвинительный вердикт: «Справедливости! Этот человек невиновен! Я просто оступилась — клянусь Юстицией!»
…Жалела ли я о том, что не разбилась насмерть? Иногда… Но семья Гамалиила навестила меня и потом присылала лекарства и подарки. У меня хватило ума и совести не тревожить больше этих людей, которым принесла я столько несчастья. Я перестала искать встреч с Гамалиилом, но обо всех событиях в его жизни мне тут же сообщали. По сути, я продолжала жить им одним.
Так прошло полгода. И тут на должность префекта Рима заступил некто Тиберий Титус — человек явно с манией величия, но, что еще хуже — яростный ненавистник христиан. Это ты тоже мог слышать, ведь говорят: если в Риме разобьется горшок — стук слышно по всему миру. Первое же происшествие — разбойное нападение на торговый обоз — он связал с общиной римских христиан. Их всех схватили во время богослужения и бросили в тюрьму — ту, что за акведуком, возле городских бань. Гамалиила тоже. Я узнала об этом от своих людей и тут же побежала к тюрьме.
Помню, была ветреная ночь, страшный ливень… Я подкупила охрану, вызвала его… умоляла позволить спасти, просила уйти со мною, обещала переправить на другой конец страны, исчезнуть из его жизни навсегда — утопиться, повеситься… но лишь бы он выжил… лишь бы жил!.. Он отказывался… кажется, готов был ударить меня.
Тогда я отстранила его и — вошла в камеру. Они сидели на соломе, на каменном полу — человек сорок. Посреди каземата в какой-то плошке горел свечной огарок. Я встала на колени. Рассказала всё, как есть. Что люблю его. Что не могу допустить его гибели. И если он не хочет спасаться один — просила разрешения спасти их всех, увести от завтрашней казни. Я ведь могла продать имение, подкупить всю префектуру…
Я была, как в бреду, плакала, сотрясалась от страшной дрожи. Они молча смотрели на меня…
И тут я услышала ласковое: «Иди-ка сюда, дочка! Ты же вся промокла, совсем замерзла…» Это заговорил беловолосый старик в углу. Когда я подошла, он усадил меня рядом, снял с себя покрывало и укутал в него, как ребенка. Он стал спрашивать, как меня зовут, кто я такая, грел мои руки своими — так, словно это было самое главное, совсем не беспокоясь о том, что убегает драгоценное время. Мы стали разговаривать, и именно тогда я услышала слова о Христе, которые легли на самое сердце, потому что были сказаны с любовью ко мне. Помню их, как что-то очень простое и пронзительно ясное: мы спокойны, потому что верим, что Господь наш Иисус Христос силен спасти нас от смерти в любую минуту и при любых обстоятельствах, если Он этого хочет. А если Он хочет уже принять нас к себе, в свое Царство — так к этому мы шли всей своей жизнью, этого и сами желаем. Потому что жизнь вне того, кого любишь, не имеет ни цены, ни смысла…
А потом он говорил о самом Христе, и все мы слушали эту потрясающую проповедь о Боге Любви, заворожено, на одном дыхании, на пороге смерти, и помню, как было радостно и тепло на душе, словно все мы сидели под одним покрывалом, и не было ни страха, ни времени, и я уже понимала, что пойду с этими людьми до конца, что у меня больше нет другого дома и другой семьи…
…А потом за окном рассвело, и я спохватилась, что ни разу за ночь ни один стражник не обеспокоился моим присутствием в камере… Тут загремел запор, дверь открылась, вошел старший тюремщик — очень растерянный, который сказал, что случилось нечто невероятное: ночью скоропостижно скончался Тиберий Титус, а новоназначенный префект на вопрос стражников — что делать с заключенными христианами, ответил: «Гоните их всех в шею, мне срочно нужны свободные камеры для банды настоящих разбойников, которых вечером отловили легионеры на центральном тракте!»