100 грамм смерти (СИ)
Вспоминаю всё, что крутили про диких по моновизору. Фотографии, на которых люди в лохмотьях, грязные, беззубые… Одним словом — дикари. Для города они — отставшие в развитии люди, не захотевшие жить в цивилизации. Вроде как и ничего такого, но у большинства горожан эти картинки вызывали стойкое отвращение. Конечно, хуже только кровожадные падальщики, но те пробуждали в первую очередь животный страх.
— Ну а я знаю больше. Людьми они не питаются. А уж свободы у них побольше, чем на острове.
— Откуда ты знаешь?
— Ты забыла, что когда-то я был одним из них?
— Нет, я помню, что ты из Диких земель, Дин рассказывал, что Магнус спас тебя и твою мать…
— Дин был ребёнком и мало что помнит. Мне было семь, но это была моя жизнь. И, когда у меня её отобрали, я был убит горем…
— Отобрали? Как это?..
— Магнус. Они тогда тоже слонялись по Диким землям, но гордо именовали себя свободными. Иногда он захаживал к нам в деревню. И ему приглянулась моя мать. Он сделал всё, чтобы очаровать её. А это он умел.
— И твоя мать купилась?
— Не просто купилась, — поправляет Фолк, — она влюбилась.
— И что же дальше?
— Мой отец…
— У тебя был отец?!
— А что тебя так удивляет?
И правда. Ведь логично, что вне города люди живут семьями. Но рассказывая историю Фолка, Дин, ни разу не упомянул о нём.
— Наверное то, что его не было на острове, а твоя мать была возлюбленной Магнуса?
— Мой отец не придумал ничего лучше, кроме как отпустить её. Он считал, что у человека должно быть право выбора. А моя мать… Она не была для Магнуса возлюбленной, она была подружкой, любовницей, вдохновительницей, да кем угодно, но только не возлюбленной. Он относился к любви по-философски и не обременял себя долгими узами. Его девицы это понимали. Но моя мать была из другого теста.
Пытаюсь переварить услышанное и понять, как так вышло, что я не разглядела сущность Магнуса? Наверное, сказался недостаток общения и отсутствие опыта. Одно дело, когда человек проявляет свой характер, как та же Тина, и совсем другое, когда он старается закупорить себя настоящего и скрыться за доброжелательностью и харизмой. Тут придётся постараться, чтобы добраться до сути. Ты будешь слой за слоем снимать с него шелуху, точно он — луковица. Да только лук заставляет плакать и люди обычно прикрывают глаза или отворачиваются, так что гнильцу можно и не заметить…
— Она его любила…
— Да, а мой отец любил её.
— Почему ты не ушёл с острова, когда вырос? — по его взгляду догадываюсь, что всё было иначе.
— Я ушёл. Но отец к тому времени уже умер, а люди в поселении диких были мне чужими. Нет, они хорошо меня приняли, но… мой Дом был уже на Либерти.
— Но ты ненавидишь Либерти.
— Не совсем так. Бывает, ты любишь место, но ненавидишь то, что с ним происходит. Да и с людьми такая же беда.
— Значит, ты вернулся?
— Дом — это не там, где тебе хорошо и уютно, а там, куда тебя тянет вернуться… Так что я тоже сделал свой выбор. Пожалуй, здесь и устроим привал…
Я с облегчением сбрасываю рюкзак, от лямок которого на плечах, наверное, остались глубокие борозды. Для ночлега Фолк выбрал поляну, со всех сторон закрытую высокими острыми скалами. Не скалы, а настоящие зубья. Схлопнутся и — поминай как звали. В сумерках они походят на великанов, навечно застывших во времени.
Мы собираем хворост, разжигаем костёр и усаживаемся возле огня. Совсем как на фестивале Свободы прошлым летом. Не хватает только песен, танцев и Тины с её предательством.
Ужинаем бутербродами с сыром и овощами из Бухты, запивая водой.
Темнота сгущается и я, словно летящий на свет мотылёк, пододвигаюсь ближе ко огню. Теперь скалы нависают над нами, готовые сомкнуться и попробовать нас на вкус, проверить — живые ли ещё или душой уже мертвецы?
Фолк подкидывает ещё дров и пламя разгорается с новой силой, пожирая дерево.
— Давай-ка спать… — предлагает он.
Фраза звучит издевательски, если припомнить прошлую ночь, так что мои щёки опаляет румянец.
Интересно, сойдёт за жар от костра?
Вряд ли.
Земля до того промёрзшая, что я стелю одеяла почти вплотную к огню, но по разные стороны от костра. Пожелав Фолку спокойных снов, заворачиваюсь в своё, будто в кокон и блаженно закрываю глаза.
Из дневника Эйрика Халле. Истина
Чтобы человек оценил свободу, он должен сначала её потерять. А потом вернуть с боем. Только в этом случае что-то получится. Простая истина, о которой мало кто знает и уж тем более — мало, кто задумывается.
Я смотрю на людей, большинство из которых совершенно не замечают, что их права сокращаются вместе с дневным пайком, урезаются и сжимаются до размера песчинки.
И однажды не останется ничего.
Но тогда будет поздно, ибо все указы будут подписаны, а рты неравнодушным заткнуты. Я знаю, что так и будет.
Я вижу это.
Я один из тех, кого пытаются заткнуть. И боюсь однажды у них получится.
Глава 7. Встреча
Позавтракав остатками бутербродов, мы прячем одеяла в рюкзаки и отправляемся в путь. И чем ближе я к острову, тем сильнее стучит сердце. Так случается, когда чего-то ждёшь и одновременно страшишься этого.
Горы остались позади, а впереди раскинулась равнина. На горизонте зеленеет лес. Где-то там скрыта меж скал железная дверь. Дверь в прошлое.
Воды у нас осталось на пару глотков, и я уже ощущаю, во рту сухость пустыни.
Когда Фолк в очередной раз спрашивает, как я себя чувствую, не выдерживаю и огрызаюсь.
— Человек существо вечно недовольное, — философствует Фолк. — В тюрьме плохо, на воле тоже всё не так…
— Да что ты вообще об этом знаешь?
— Ты так говоришь, будто я живу в какой-то другой жизни.
— Жить можно по-разному. Одни жрут деликатесы, а другие давятся коркой хлеба.
— Да, но ты спрашиваешь, знаю ли я как принимать пищу. Только процесс один, и не важно, намазан ли кусок хлеба икрой.
— Тебе бы в Регентстве работать, в министерстве Просвещения… — ехидничаю я.
— Меня не возьмут. Я не люблю подчиняться.
— Это уж точно… — бормочу, глядя на горизонт.
Нам осталось идти всего ничего, и с каждым новом шагом я чувствую, как тяжелеют плечи, а сердце бьётся всё чаще — скоро выпрыгнет из груди. Всему виной предстоящая встреча с Дином и остальными.
Когда мы добираемся до двери, меня бьёт такая сильная дрожь, будто я сутки провела под дождём и теперь никак не могу согреться. Я нервничаю так сильно, что огрызаюсь на любое слово Фолка.
— Слушай… Я понимаю, как тебе сейчас сложно.
— Да что ты…
— Ёпта… Да ты вся трясёшься. Не волнуйся так. Не так уж важно, как тебя встретит твой Дин. На острове есть люди, которые будут очень рады твоему возвращению.
— Конечно… — пожимаю плечами, отчаянно пытаясь скрыть волнение. — Всё нормально.
— Вот и славно. И ещё кое-что. Прежде чем мы окажемся на острове, я хотел бы попросить тебя об одолжении.
— Каком?..
Фолк роется в своём рюкзаке и выуживает блокнот в кожаном переплёте с золотистым тиснением. Дневник Эйрика Халле.
— Вот, это тебе. Возьми…
— Откуда он у тебя?..
— Не важно. — глядя в сторону, вздыхает он. — Но я прошу не отдавать его Дину.
— Ты что же, украл его?..
— Позаимствовал… Чтобы хоть как-то застопорить их поиски.
— Но почему ты отдаешь его мне?..
— Хочу, чтобы ты прочла его. Может быть ты всё-таки изменишь свое мнение и попытаешься отговорить Дина от этой затеи…
Из-за этой самой книжицы моя жизнь пошла под откос, и я с трудом подавляю желание избавиться от неё, изорвав, выбросив, или, на худой конец, вернув Фолку.
— Ладно. — Беру в руки ненавистный блокнот и прячу во внутренний карман чужой куртки, к самому сердцу, которое и так неистово бьётся.
***
Фолк привычным движением стучит по двери. Тук. Тук-тук-тук. Тук. Почти сразу же слышится лязг засова. Меня охватывает чувство дежавю — вот сейчас дверь откроется, и я увижу веснушчатое личико Крэма. Но вместо маленького друга появляется… Тьер.