Мой сталкер (СИ)

Но при всем моем стеснении мне до жути легко.
С ним безумно уютно, настолько, что кажется, будто каждый день – вечер пятницы, а ты сидишь на диване, ешь пиццу и смотришь любимую мелодраму.
С ним нет забот, будто ты снова ребенок, который не обязан ничего решать – только то, какую игрушку хочешь в «Хэппимил».
С ним только бешеная энергетика внутри.
И я не боюсь. Может, только слегка… Но в сравнении с тем, как мне хорошо, это ничтожная пыль, песок, вода сквозь пальцы.
Я не просто часть интереса, я – его проявление.
Достаю бордовый плед из сумки, который каких-то полтора месяца назад брала для того, чтобы посидеть с Кириллом в парке. Вот уж правда – судьба просто так людей не сводит.
Небо благословляет наш небольшой морской пикник, потому одаряет нас янтарным блеском.
Запах его сигарет намертво прилипает к воздуху, но и в этом есть свой уют. Мысленно я молю у неба, чтобы наше свидание длилось вечно.
– Облака всегда разные, – говорю вслух, и Андрей поднимает голову.
– Да, здорово.
– Где ты ночевал?
– У друга.
– Все еще?..
– Ревнуешь, принцесса?
– Нет.
Нет, просто взбешена до предела, но вовсе не ревную.
– Просто не понимаю, почему ты должен ночевать у друга, когда твоя бывшая девушка нормально так устроилась в твоей квартире.
– Когда ей надоест этот цирк, сама свалит. Не ревнуй, пожалуйста.
Можно ли было подумать, что я буду ревновать Андрея к Луне? Ведь это поворот – на сто восемьдесят градусов. Поворот не туда.
– Я и не ревную.
– Конечно, зачем лучшей девочке в мире ревновать?
– Ты смеешься.
– Нет, вообще нет. С чего мне смеяться? С того, что ты такая хорошенькая?
– Да чем я хорошенькая?
– Да хер знает, целиком вся.
Показалось, что на этом его ответ закончился, но он продолжает:
– Ты так много можешь сказать, будто у тебя космос в голове. Я с самого начала и до последнего твоего слова восхищался тем, как ты мыслишь. Вспоминаю, как ты смотришь с фотографий, – это вообще убивало меня. Печатала этими тоненькими пальчиками такие правильные мысли, а потом этим же вечером присылала голосовые, от воспоминаний о которых у меня даже сейчас начинается эрекция.
На последнем предложении отвожу взгляд.
Где бы мне спрятаться?
Андрей наигранно смеется.
– Черт, не надо тебе знать о моей эрекции. Да, я долбанутый, заслушивал до дыр даже твои секундные зевки.
Понятия не имею, как отвечать на это. Чуть раньше мне казалось, что то, что он делал, – отвратительно и бессовестно, а сейчас бушующая внутри теплота протестует. Как же чувства переворачивают все мировоззрение – ослепляют тех, кто видит, оглушают тех, кто слышит, заставляют молчать говорящих.
Андрей знает обо мне многое. Я не скажу, что точно, но все, что было в переписке с Луной, – да. А было немало.
Но я только узнаю его. И для меня это золотое время. Время знакомства с человеком, который вызывает эмоции впервые за долгое время. Иногда не самые положительные, но живые. Не надо бояться огня, в пустом безразличии намного опаснее.
– Съешь мороженку? – спрашиваю, чтобы хоть как-то скрасить молчание.
– Разве ты не хотела мороженку?
– Хотела, но только карамель.
– А-а-а, тебе карамель оставить?
– Да.
– Конечно, без проблем. Безотходное производство.
Море спокойное-спокойное, ближе к берегу полоса белой, напоминающей взбитые сливки пены взрывается.
Над водой кружат чайки, передается их настроение – они будто благословляют нас своими танцами, выступая в роли небесных посланников. Они возвышаются. Они такие свободные.
Впервые за столько времени я подобна птице – никаких цепей, только открытое пространство и бесконечная синева.
Андрей встает, оставляя стаканчик с мороженым на сохранение мне в руки. Садится сзади, прижимая меня к себе.
– Удобно? – интересуется он.
– Удобно.
– Даже если неудобно, не встану.
Ест с моих рук.
Одна ложечка за другой, пока не капает мне на платье.
– Свинья, – злюсь я.
– Каждый может ошибиться.
– Какой же ты криворукий.
Легкий морской бриз развеивает все мои оставшиеся сомнения, преумножая счастье во много раз. Песок утекает сквозь пальцы. Андрей снимает с себя спортивную кофту. Укрывает ею мои плечи, защищая тем самым даже от ненавязчивого ветерка. А я и не в кофте будто, а в броне, под неизмеримым количеством щитов, каждый из которых держит он.
 
– Мне так спокойно.
– Правда?
– Да, я уже и забыла, что может быть так хорошо.
– Извини, если я испорчу тебе настроение. – Голос Андрея звучит уверено, но в то же время немного растерянно. – Просто мне нужно знать.
– Что знать? – настораживаюсь я.
Все внутри сжимается, как если родители просят принести дневник, а ты не успел замести следы вырванного листка.
– Кто это был?
– О чем ты?
Отдаленно я понимаю, о чем он, но хочу верить, что ошибаюсь.
– Те ублюдки.
– Почему тебе это важно?
– Я просто хочу разобраться.
Как нужно чувствовать себя при рассказе парню о том, что тебя изнасиловали?
Паршивой. Омерзительной. Испорченной.
– Они на свободе?
– А где им быть?
– Гнить в тюрьме.
– Я ничего не сделала, чтобы они гнили в тюрьме.
Андрей затих, потому что я чуть повысила голос, но не из злости на его вопрос. Возможно, ему правда хотелось понять. По крайней мере, скрывать глупо, если он уже знает. И знает не по моей инициативе, но так уж случилось.
– Знаешь, у нас считается постыдным, если парень приходит в полицию и рассказывает, что его избили – точно так же, как девушке стыдно сказать, что ее изнасиловали. Потому что тебе не просто не помогут, а еще и опозорят. Скажут, что с приличными девушками такое не случается. Но я слишком долго думала о том, может ли хоть папа знать об этом. Будет ли он сожалеть больше, чем стыдиться произошедшего? Ведь меня не просто… Боже, зачем тебе это? Зачем тебе нужна такая, как я?
В голове я прокручиваю то, как с дивана меня валят на пол – снимают майку, держат руки, ударяют по лицу, шепчут всякие непристойности на ухо, когда я произношу «Папа! Папа!» – как молитву.
Слезы затуманивают глаза. Больше не вижу ни чаек, ни подушку из облаков. Вижу только их лица – насмехающиеся и злорадствующие.
– Какая такая, самая лучшая девочка? Пойми, мне все равно. Мне жаль, что я заставляю вспоминать тебя об этом.
– Мне жаль, что им нет оправдания и прощения.
– Почему они не наказаны? Меня интересует только это.
– Потому что они сделали все для того, чтобы я молчала. Сделали со мной то, что сделали – и сняли на камеру, пообещав, что никто не увидит. Не увидит, если не узнает.
– И поэтому…
– Да, поэтому я промолчала, поэтому не сказала папе, кто это был. Он ведь хотел нанять людей, чтобы кости им переломать, но я боялась. Мне хотелось забыть больше, чем отомстить. Я бы не вынесла. Я и так не могла сопротивляться им, когда со мной делали жуткие вещи – кидали о шкаф головой, рвали на мне волосы, плевали в них.
Крепкая рука еще сильнее притягивает меня.
Как много могут сказать руки.
Их намерения.
Прикосновения.
С одной и той же силой они могут ласкать тебя и наносить удары.
С трудом пытаюсь понять, чья сила больше – ласки Андрея или грязи, которую на меня обрушили. Всего лишь за то, что мне было пятнадцать лет и я не знала, как правильно. Всего лишь за то, что я влюбилась. Всего лишь за то, что я – девушка.
Тогда я пошла к нему домой просто потому, что не искала подвоха. А он был не один – их трое. Собственноручно я посадила дерево, на котором меня распяли.
Наивная девушка в чьих-то руках, намерения которых не сумела понять сразу.
– Я так боялась, что папа может увидеть это. У него бы случился второй инфаркт, точно знаю.
– Когда ты рассказала папе?
– Я ему не рассказывала, он сам увидел синяки на мне. Сначала я думала, что скрыть следы побоев несложно, но синяки же не сразу проявляются. Сначала это были просто бледные пятна, которые потом налились. Где-то несколько дней я замазывала руки, ходила в длинных кофтах в жару, но как-то вышла ночью в футболке, и он увидел огромные черные пятна на моих руках. И связал это с моим поведением. Сначала папа жутко кричал, а потом плакал.