Трагедии

 За то, что не надо оков мне бояться.
Вестник Так мужества не хватит в Фивах...[726]
 . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Хор Мой повелитель — Дионис, сын Зевса,
 Не Фивы, нет!
Вестник Пусть рада ты, но громко ликовать
 1040 Не надо, женщина, в виду чужого горя.
Хор А смертью он какой погиб, скажи,
 Безумец злой, средь замыслов преступных?
Вестник Дворы фиванские оставив за собой,
 Мы вышли на берег Асопа и в ущелья
 Вступили: было двое нас — покойный
 Мой господин и я, а впереди шел гость.
 В лесную глушь сначала мы забрались
 И сели там на травке, притаясь.
 Старались не шуметь, едва шептали,
 1050 Чтоб не открыли зрителей они.
 Глядим — лощина, а вокруг все скалы,
 А в той лощине ели да ручьи;
 Под елями, глядим, сидят менады
 И все по сердцу делом заняты:
 Те облетевший снова навивают
 На тирсы плющ, а те между собой
 Перекликаются вакхическим напевом —
 Вот жеребята резвые порой,
 Ярмо покинув, так зовут друг друга.
 Но женщин царь несчастный не видал:
 И так сказал тогда он: «Чужестранец,
 1060 Мне этих самозванок не видать:
 Вот если б на какой-нибудь пригорок
 Мне влезть, с верхушки ели посмотреть,
 Я разглядел бы хорошо бесстыдниц».
 И чудо первое тогда наш гость явил.
 Была там ель, под облака верхушкой:
 Вот он ее берет и тихо-тихо стал
 Клонить к земле. Как гибкий лук круглится,
 Или под циркулем — волнистая черта,
 Так до земли, круглясь, она склонилась
 В его руках — не человек то был.
 1070 И вот, на ветке усадив Пенфея,
 Гость начал потихоньку ель пускать,
 Он наблюдал, чтоб всадник не свалился.
 И прянула вершиной ель в эфир,
 А на хребте ее сидел несчастный.
 И вышло так, что всадник на виду,
 А вниз менад ему почти не видно.
 Сначала не заметили его.
 А я смотрю — уж гостя подле нету,
 И вдруг какой-то голос зазвучал
 Из синевы воздушной, будто Вакха;
 
 И мне слова послышались:
 «Юницы,
 1080 Я вам веду того, кто осмеял
 Меня и оргии. Пусть дерзкий вам заплатит!»
 И засиял божественный огонь
 Между землей и небом в это время.
 Ни дуновенья ветра. Охватило
 Безмолвие и мягкий луг, и лес,
 И голоса звериные замолкли...
 Но женщины не разобрали слов,
 Насторожились только, озираясь.
 И вот опять призыв его звучит. —
 Тут Кадма дочери признали голос бога
 1090 И с места прянули... И легче голубей
 Они несутся в напряженном беге;
 Агава, сестры с ней, другие следом,
 И дуновенье бога вихрем мчит
 Через ручьи вакханок и стремнины.
 Вот господина моего они
 Заметили на ели. По соседству
 Утес нашли и камнями швырять
 В него пошли; ветвями отбивался
 Он, сколько мог. Там тирсы засвистали
 По воздуху. Но в бедную мишень
 1100 Не удалось попасть им, как ни бились:
 Уж очень высоко тогда сидел
 Беспомощный Пенфей на этой ели...
 И вот они, набравши сучьев дуба,
 Стараются (железа нет у них)
 Ель отделить от корней — все напрасно.
 Попытку бросили и эту. Стала мать
 Тут говорить: «Давайте станем кругом,
 За дерево возьмемся — и авось
 С вершины мы тогда достанем зверя,
 Чтоб тайн священных он не разгласил».
 Без счету рук за ель тут ухватились
 1110 И вырвали с корнями... наверху
 Сидевший падает на землю, испуская
 Немолчно жалобы: он гибель увидал.
 И вот всех прежде мать его, как жрица,
 Бросается на жертву. Тут Пенфей
 С волос срывает митру, чтоб признала
 Свое дитя Агава и спасла
 Несчастная; щеки касаясь с лаской,
 Он говорит: «О мама, это я,
 Пенфей, тобой рожденный с Эхионом.
 1120 Ты пожалей меня и за ошибки
 Свое дитя, родная, не губи!»
 Но он молил напрасно: губы пеной
 У ней покрылись, дико взор блуждал, —
 И рассуждать была она не в силах: