Зенитчик: Зенитчик. Гвардии зенитчик. Возвращенец

Ночью прибываем в Москву. На какой-то сортировочной станции наш вагон прицепляют к другому эшелону, и он, к нашему удивлению, отправляется на восток. За стенами теплушки проплывают знакомые еще по той жизни двойные названия. Павловский Посад, Орехово-Зуево, и я догадываюсь, куда направляется наша сборная команда. Во Владимире нас еще раз накормили, а вечером следующего дня мы выгрузились на станции до боли знакомого города. Всего-то год прошел, даже чуть меньше, с той поры, как мы в такой же темноте стащили с платформы нашу пушку, а где сейчас Епифанов? А Петрович? Живы или нет? Будем надеяться, что живы.
– Станови-ись!
Младший лейтенант Иванов проходит вдоль строя, еще раз пересчитывая призывников.
– Напра-во! Шаго-ом марш!
Приблизительно через час за нашей неровной колонной закрылись стальные ворота с красными звездами на створках. Иванов хотел пройти на территорию части с шиком, и как только колонна начала втягиваться в ворота, подал команду «Смирно!». Зачем он это сделал? Кроме наряда по КПП оценить его старания было некому. Однако он не учел полное отсутствие строевой подготовки у призывников и снег под ногами. Кто-то, неправильно поняв команду, застыл, на него наткнулся задний… В результате строй смешался, и в ворота мы проскочили, по сути, толпой.
Запасной зенап располагался в тех же казармах, поэтому буквально через пять минут после прощания с командой призывников я уже предстал перед дежурным по полку старлеем. Все начальство и канцелярия уже убыли, разбираться со мной было некому, и дежурный, повертев в руках мое предписание, пристроил меня на ночь в казарму хозроты.
– Подъем!
Как только я разлепил глаза и осознал, где нахожусь, мне стало муторно. Вставать не хотелось, но и дальше валяться было невозможно. Едва я успел натянуть гимнастерку, как пришел моих габаритов мужик с четырьмя треугольниками в петлицах и матюгами выгнал личный состав на зарядку. Впрочем, не всех, некоторые его мат проигнорировали. Ничего удивительного – здесь были личные водители комполка и начштаба, штабные писари и прочая шушера, над которой власть старшины была весьма условной.
После руко-и ногомашества на небольшом морозце, оправки и приборки рота строем убыла в столовую, а я остался – на довольствие меня еще не поставили. Переждав утреннее построение в казарме под бодрое урчание в животе, я прибыл в штаб полка и предстал перед нестроевого вида капитаном из строевого отдела. Посмотрев мои документы, он даже удивился:
– Второй раз к нам?
– Второй.
– А в постоянном составе остаться не хотите? Будете призывников учить. А то ведь возраст у вас уже…
Нормальный у меня возраст для конца сорок второго года, скоро все мои одногодки в армии окажутся. А капитанское предложение очень даже заманчивое. Есть, конечно, минусы в виде тыловой нормы, строевой подготовки и стен военного городка, но все они искупались отсутствием свиста немецких снарядов над головой.
– Я согласен, товарищ капитан.
– Вот и отлично. Направляю вас в батарею капитана Гаврилова.
Капитан как-то пристально посмотрел на меня, будто ожидая моего согласия или, наоборот, возражений. Даже если бы он действительно поинтересовался моим мнением, то мне было все равно. В прошлый раз, как уже подготовленный кадр, я быстро попал в батарею, сформированную для отправки на фронт, учебные дела меня не касались, и о командирах учебных батарей я ничего не знал, а фамилию своего нового комбата слышал впервые. Есть у меня такая особенность – пропускать мимо ушей и глаз то, что меня и ближайшего окружения не касается. Выждав несколько секунд, капитан макнул перо в чернильницу и начал заполнять бумаги.
– Дежурный по батарее на выход!
Мое появление в казарме не осталось незамеченным. «На тумбочке» замер лопоухий курносый дневальный, двухэтажные деревянные нары, в проходах грубо сколоченные табуреты, вымазанные зеленой краской, все выровнено – чувствуется порядок. Кроме наряда в казарме ни души, пирамиды для винтовок и вешалки для шинелей пустуют – личный состав на занятиях.
 
– Постоянно к нам? Это хорошо, сержантов у нас не хватает, из наряда в наряд только и летаем. Теперь полегче будет. А комбат у себя, вон дверь в его каморку.
Дежурный по батарее указал на дверь, выкрашенную в салатовый цвет, такой же, как и стены. Я еще успел удивиться тому, что в учебной батарее нехватка сержантов. Младших командиров готовят здесь же, в полковой школе, поэтому всегда есть возможность отобрать лучшие кадры. Или кто-то по залету на фронт загремел? Я взялся за ручку двери.
– Разрешите войти, товарищ капитан!
Гаврилов мне понравился с первого взгляда. Для своего звания, пожалуй, даже слишком молод или просто молодо выглядит. Лицо открытое, располагающее, взгляд прямой, как у человека, которому нечего скрывать. Сам чуть ниже среднего роста, в талии перетянут командирским ремнем так, что кобура с пистолетом практически не отвисает. В капитанской каморке кроме стола и табурета есть еще узкий, жесткий даже на вид топчан, застеленный синим одеялом. На время беседы комбат предложил мне табурет, сам сел на топчан. Расспрашивал меня долго, обстоятельно, особенно интересовался участием в боевых действиях, припомнил и стрельбу по разведчику без команды.
– Правильно тогда Дронникова поперли! – Комбат рубанул воздух ладонью правой руки.
– Заряжающих готовить сможете?
Это он, видимо, мои габариты оценил, но возраст его смущает. Все-таки восемнадцатикилограммовые снаряды мне предстоит ворочать.
– Смогу, товарищ капитан.
Гаврилов что-то начал писать карандашом на листке, вырванном из блокнота. Закончив, встал, давая понять, что разговор окончен, и протянул записку мне.
– Второе орудие, второй взвод. Ступайте к старшине, получите зимнее обмундирование, на довольствие вас с обеда поставим, а после обеда приступайте к своим обязанностям.
– Есть, товарищ капитан.
Поворот кругом с поднятой к виску ладонью я постарался сделать как можно четче – надо же произвести на новое начальство хорошее впечатление. На вопрос, где найти старшину, дежурный указал в конец казармы.
– Там, в каптерке, – и, понизив голос так, чтобы не слышал дневальный, добавил: – Ты поосторожнее с ним.
Я промолчал, ожидая продолжения, но его не последовало. Ладно, примем к сведению.
– Шинелька у тебя хорошая, а водку пьешь?
Старшина Остапчук мне сразу не понравился. Мой ровесник, может, чуть моложе, не богатырь, брюшко солидное. На свою должность явно попал с гражданки, не чувствуется в нем сверхсрочник. Мне почему-то сразу захотелось назвать его завмагом, а он еще и знакомство с новым подчиненным начал с такого вопроса.
– Нет, товарищ старшина.
Старшина развалившись сидел на стуле. На стуле! А комбату самодельный табурет подсунул. И как только этого кадра Гаврилов терпит? Но порядок в казарме он поддерживать умеет, да и в каптерке все на своих местах, все по линеечке.
– Тю-ю-ю, – разочарованно протянул Остапчук. – Как же ты у нас служить будешь?
– Так по тыловой норме водка только по праздникам.
Старшина сочувственно посмотрел на меня как на полного идиота.
– Ладно, давай тебе обмундирование подберем. Пятьдесят шестой?
– Пятьдесят шестой, – подтвердил я.
– И где я его тебе найду?
Нашел. Нагрузив меня новой гимнастеркой, шароварами, шапкой, рукавицами, новыми зимними портянками и массой других очень нужных красноармейцу вещей, он подвел меня к нарам у прохода.
– Вот твое место. В тринадцать ноль-ноль – построение. Шоб был как штык, форма – с иголочки.
– Есть!
– Не есть, а за винтовкой пошли.
На складе мне вручили длинную, тяжелую трехлинейку с четырехгранным штыком уже без заводской смазки.
– Пристреляна?
– А как же.
Оружейник и мысли не допускал, что может быть по-другому, хотя за пристрелку личного оружия он по должности не отвечает. И он, и я расписались, где надо. Не миновала и меня эта чаша, придется поучить «стебель, гребень, рукоятка». Заметив мою гримасу, Остапчук поинтересовался: