Зенитчик: Зенитчик. Гвардии зенитчик. Возвращенец
– Нет ничего. Размер у тебя уж больно здоровый.
Увидев мою расстроенную морду, смог только посоветовать:
– Иди по той улице. Через два квартала увидишь будку сапожника. Не говори, что я послал, мы с ним в контрах, но может что-нибудь и найдет.
Забыв поблагодарить торговца, я помчался в указанном им направлении. Сапожник призыву явно не подлежал – возраст у него был вполне уважаемый. Когда моя фигура нависла над ним, он даже не поднял глаз. Не торопясь он приколачивал накат на ботинки явно военного происхождения. Я деликатно покашлял – никакой реакции, пришлось ждать, пока он закончит. Наконец, дед закончил и обратил на меня свое внимание.
– Что надо?
– Сапоги.
Дед оценил размер моей лапы.
– Только на заказ, материал – твой.
Дело зашло в тупик. Конечно, можно рискнуть и поехать в гражданке, имея в качестве документов только «парабеллум», но боюсь, что так я далеко не уеду, да и патронов осталось всего семь штук. А ехать в военной форме и без сапог было немыслимо.
– Слушай, дед, поищи какие-нибудь. Очень надо.
– Очень надо, говоришь, – дед исчез в своей будке, – ну, тогда держи, внучек.
К моим ногам шлепнулся сначала один сапог, чуть спустя – второй. Я поднял оба и критически их осмотрел. На ногу они, конечно, налезут, но в остальном…
– Да они же каши просят!
– Не хочешь – не бери. Сам взял только ради голенищ. А подметки я тебе пришью, но без гарантии.
Пришлось согласиться в надежде, что доберусь до мест с более широким размерным рядом обуви и там подберу себе другие.
– Завтра приходи.
И дед начал надевать на «лапу» хорошие хромовые сапоги, вот только размер у них был сорок второй, не больше.
Ранним утром в понедельник я выскользнул из комнатушки дяди Коли, давшей мне приют на эти дни, уже в новом обличье – сержанта зенитного артиллерийского полка, находящегося в отпуске по ранению. Правда, треугольнички в петлицы я не нашел, зато документы у меня были почти настоящие, а красноармейская книжка так и совсем подлинная. Смущала туго натянутая на плечи и живот, явно с чужого плеча, гимнастерка да сапоги, которые могли развалиться при малейшем зацепе об какое-нибудь препятствие. Все документы и ключи, относящиеся к следующему веку, я еще вчера закопал в ближайшем лесу под приметным деревом. Не знаю, доведется ли еще ими воспользоваться, но с помощью стеклянной банки и куска газоновской камеры я соорудил вполне герметичный контейнер. По крайней мере, несколько лет в условиях полной гидроизоляции и небольших перепадов температуры они пролежат. Я даже батарейки из брелока сигнализации вынул.
На станции купил билет на первый поезд в Москву и, смешавшись с толпой пассажиров, прошел на платформу. Дежуривший на ней милиционер никакого интереса к пассажирам не проявил. И ко мне в том числе. Поезд подошел минуты через три, и я нырнул в вагон, заполненный жителями Подмосковья, спешащими в столицу к началу рабочего дня. Место мне досталось только в тамбуре. Сидор пришлось снять и держать в руках перед собой – у меня там много ценных вещей, для чужих глаз не предназначенных.
Поезд останавливался на пригородных платформах, в вагон вливались новые люди, становилось все теснее. Пару раз мне наступили на ногу, раза три пихнули локтем в бок, дышать становилось все труднее, воздух, врывавшийся в тамбур, был с изрядной примесью паровозного дыма. Мои мучения закончились приблизительно через час – зашипев контрпаром паровоза, поезд, лязгая буферами, остановился у платформы Павелецкого вокзала. Толпа вынесла меня из вагона, дотащила до здания вокзала и выплюнула, устремившись к выходам в город. А я остался, мой правый сапог не выдержал перегрузок в толпе и разошелся по шву у подметки. Не зря дед-сапожник отказался давать гарантию на свою работу – старые, стоптанные сапоги дышали на ладан.
– Что, авария?
Пока я оценивал размер катастрофы, не заметил, как ко мне подошел уже пожилой милиционер в синей гимнастерке и синих же галифе с голубыми лампасами.
– Да-а, – протянул я, лихорадочно соображая, как построить разговор дальше, – приехал, называется.
– А далеко тебе?
– Не близко. В Рязанскую область, в отпуске я по ранению, – пояснил я и, предупреждая следующий вопрос, спросил на опережение сам: – А где здесь сапог починить можно?
– Починить? – милиционер сам оценил размер ущерба. – Нет, ремонт тут не поможет. Новые надо искать.
– Да где их найдешь?! – расстроился я. – Слушай, а рынок поблизости есть какой-нибудь?
– Есть, Даниловский.
– А добраться туда как?
– Добраться-то легко, только цены там…
– Ничего, авось какую-нибудь рухлядь сторгую.
– Ну-ну, – усмехнулся милиционер, – тогда слушай. С площади повернешь налево, дойдешь по Садовому до Пятницкой, там метров триста-четыреста. Сядешь на третий номер трамвая, а в трамвае спросишь у кондуктора, где выходить.
– Спасибо, браток, – я подхватил свой мешок, намереваясь направиться к выходу.
– Да не спеши ты, рынок еще закрыт. Часа через три ступай, а пока, вон, в зале ожидания посиди, утром ваши армейские патрули больно зверствуют, в такой форме враз в комендатуру загребут, а днем их поменьше будет.
– Спасибо за совет, – еще раз поблагодарил я и захромал к входу в вокзал.
В зале ожидания я пристроился к большой компании юных сержантов с голубыми петлицами. Как я понял из их разговоров – недавний выпуск авиационного училища, будущие пилоты «черной смерти» или, проще говоря, «горбатых». Вид у всех был если не боевой, то, по крайней мере, задиристый, но у многих уж больно молодой, никак не тянули они на восемнадцать лет. А может, мне просто показалось, привык к акселератам конца двадцатого века, некоторые, помню, уже в четырнадцать бриться начинали.
Но тут мое внимание привлек рассказ одного из сержантов, невысокого, но крепенького паренька в лихо сдвинутой набок пилотке с голубым кантом.
– Мы на спортивной площадке физо занимались всем отделением. Кто солнышко крутит, кто на брусьях, кто на кольцах. И тут подходит мужик в кожаной куртке, запрыгивает на турник и пытается выход силой сделать. Но ничего у него не получается, так он на перекладине и повис. Ну Мишка подходит к нему, хлопает так по плечу и говорит: «Слазь, корова».
– А мужик чего? – перебил рассказчика кто-то из самых нетерпеливых.
– Спрыгнул с турника, зыркнул на нас и ушел, а мы ржем! Вот, а вечером собирают нас всем училищем в актовом зале и объявляют: «Сейчас, товарищи, перед вами выступит Герой Советского Союза, прославленный штурман, генерал-майор авиации Александр Васильевич Беляков». И выходит на сцену тот самый мужик в кожаной куртке. Все аплодируют, а у нас душа в пятках. Ведь при входе в актовый зал на мраморных досках три биографии выбиты: Чкалов, Байдуков и Беляков.
– А дальше что?
– Да ничего, после выступления всем отделением извиняться ходили, но он мужик не злой оказался – простил. Так что нас никак не наказали.
Разговор пилотов перескочил на другие темы, и я отвлекся, погрузившись в собственные мысли. К действительности меня вернул тот самый рассказчик, извинявшийся перед Беляковым.
– Слышь, папаша, эй, артиллерия.
– А? Что?
– Я говорю, табачком не богат, папаша?
– Нет, не курю, да и тебе, сынок, не советую, – еще раз вглядевшись в его лицо, я не удержался и спросил: – А лет-то тебе сколько? Восемнадцать-то хоть есть?
– На днях будет.
– А как же ты в армию попал? Доброволец?
– Да не совсем… Призвали нас, – летчик продолжил значительно тише: – А потом собрали в училище и сказали: «Пишите заявления, что вы добровольцы», ну мы и написали.
Смутная тревога тронула мое сердце, где-то я уже слышал эту историю, да и про Белякова вроде тоже. Я еще раз пристально посмотрел на летчика. Да нет, не может быть, мистика какая-то. Но тут его окликнули:
– Нос, пошли покурим, я махорки достал!
Нос! Точно Нос! Носов его фамилия! Знакомый отца, только было ему тогда уже около шестидесяти. Ничего не подозревающий сержант уже направился к выходу, а ведь я многое мог ему рассказать. Он еще успеет получить младшего лейтенанта, но приблизительно через полгода его штурмовик будет сбит. Стрелок погибнет, а сам он попадет в плен. Потом бежит из лагеря и до сорок четвертого будет командовать диверсионной группой в белорусской партизанской бригаде. Я даже помню численность его группы – шестьдесят четыре человека, потому что он часто рассказывал, как в праздники получал тридцать два литра самогона – по пол-литра на душу. После соединения бригады с частями Красной армии он снова сядет за штурвал «Ила», будет еще неоднократно сбит, домой на него придет пять похоронок, но войну он закончит в Берлине. А умрет в середине девяностых, пять раз обманув смерть за три с половиной военных года.