Зенитчик: Зенитчик. Гвардии зенитчик. Возвращенец

– На выход.
И тут же:
– Первый пошел! Второй пошел! Третий…
Меня опять выпустили последним. С трудом выбрался из тесного закутка. Едва я спрыгнул на землю, как конвоиры толкнули к короткой шеренге людей, сидящих на корточках под электрическим фонарем. Тюремный конвой поголовно сдавал нас конвою железнодорожному. Заливалась злобным лаем собака, где-то вдалеке пыхтел паровоз. Начальник конвоя называл фамилию, заключенный тут же кричал номер статьи и срок. Перевозили группу «политиков», статья у всех была пятьдесят восьмая, а вот пункты, восьмой, одиннадцатый и четырнадцатый, ничего мне не говорили. Сроки были не маленькие, от пятнадцати до двадцати пяти. Уголовный кодекс этого времени к «социально близким» был очень снисходителен – по большей части им давали до пяти лет.
За этим ритуалом следовала команда «Пошел!», и заключенный исчезал в недрах столыпинского вагона. Шеренга быстро закончилась, остался только я. Фамилия у меня была, а вот статьи и срока еще не было, но обошлись и без фамилии. К начальнику конвоя подошел мой капитан-лейтенант, протянул какую-то бумагу. Тот повернулся к фонарю, прочитал и кивнул кому-то за моей спиной. Мне пинком придали ускорение.
– Пошел!
Преодолев короткую лестницу, я оказался в узком коридоре. С одной стороны забранные решетками купе, с другой зарешеченные окна с матовыми, непрозрачными стеклами. Вход в купе узкий, я в него еле протиснулся. Как и следовало ожидать, в купе оказываюсь один, дверь с лязгом закрывается. Окно в купе отсутствует, свет дают только тусклые лампочки под потолком. За решеткой появляется капитан-лейтенант.
– С другими заключенными общаться запрещено. Узнаю, что хоть слово сказал – дальше поедешь с кляпом. Понял?
– Да понял, понял.
Ох, добраться бы до твоей жирной шейки, отвернул бы головенку щекастую. Ненавижу! Хомяк, переваливаясь, уходит в другой конец вагона, плевать ему на мою ненависть… свистит паровоз, дергается вагон, лязгают буфера, поехали. Пока ехали, ничего интересного не произошло, разве что дважды выводили в туалет. Ехали недолго, меньше суток. Солнце еще отчаянно пыталось прорваться сквозь матовую муть грязных стекол, когда эшелон в очередной раз снизил скорость, залязгал буферами, зашипел контрпаром и встал. Надолго встал, приехали.
Захлопали двери, забегали конвоиры.
– На выход! Первый пошел, второй пошел, третий…
Дверь захлопывается, открывается следующая, процедура повторяется. Пауза, видимо, один «воронок» заполнили. Следует продолжение. Я, как всегда, иду последним.
– На выход! Пошел!
Приземлился неудачно, на четыре кости, замешкался поднимаясь. Огромная лохматая собачища едва не достала меня зубами, проводник удержал в последний момент. Я даже ощутил ее дыхание и поспешил присоединиться к остальным зека, сидящим на корточках перед вагоном. Опаньки! А это еще кто? Метрах в десяти стоял мой капитан-лейтенант, а рядом с ним еще какой-то военный. Нет, не военный – тоже энкавэдэшник, оба держали перед собой какие-то бумаги и, кажется, спорили. Не договорились, куда-то ушли. Не было их минут пятнадцать, остальных уже успели увести, остался я один.
Вернулись оба энкавэдэшника, предъявили начальнику караула бумагу, тот прочитал, расписался в одном из листов и взял под козырек. Второй сделал кому-то знак рукой, и в моем поле зрения появились два мордоворота, почти такие же, как из недавнего сна. Подхватили меня под руки и потащили к… Мне чуть не поплохело – тащили меня к черной «эмке». Хлопнули дверцы, и я оказался зажат между двумя бугаями. Рядом с водителем сел тот самый второй, успел заметить только одиночные ромбы в его петлицах – майор ГБ. Приличное по здешним меркам звание, в местной табели о рангах соответствует где-то полковнику, так как комбригов в сороковом году отменили. Еще успел заметить, что этот полковник-майор подозрительно молод для своего звания, и мне тут же завязали глаза.
Ехали около часа. Если предположить, что выгружали нас на подъездных путях Курского вокзала, то либо мы уехали на другой конец города, либо выехали за город. Значит, точно не в Кремль. А куда? Ближняя дача? Второй вариант более вероятен, нынешняя Москва пробок еще не знает. Остановка, скрипят створки ворот, машина куда-то въезжает. Когда меня выводят, то чувствую свежий воздух и вроде шум листвы. Лес или парк? Вошли в какое-то помещение, под ногами заскрипели доски пола. Поворот, метров десять скрипучего пола.
 
– Стой!
Щелчок замка. Меня поворачивают направо и чувствительно толкают в спину.
– Вперед.
Повязку с глаз снимают. Мы находимся в комнате размером где-то три на четыре. Беленый потолок, стены выкрашены масляной краской салатового цвета. Мордовороты тоже уходят, бухает обитая железом дверь. Я тут же приступаю к обследованию помещения. Это не камера, скорее, комната общежития, переделанная под камеру. По следам на полу можно без труда определить, где стояли вторая кровать и шкаф, которые сейчас отсутствуют. Решетка снаружи напоминает те, которые в девяностые ставили на окна первых этажей. Под потолком обычная лампочка, выключатель на стене внутри помещения, глазок и кормушка в двери отсутствуют. А это что? В выгородке обнаруживается эмалированная раковина с латунным краном. А из крана идет холодная вода! И даже мыло есть! И кровать заправлена, и постельное белье имеется! Что ха-ха? Я его полгода не видел.
Судя по всему, мне намекают на сотрудничество и это пряник. Может, еще пожрать что-нибудь приличное принесут. Кнутов у них намного больше, но и предъявят мне их, видимо, позже. Ладно, пока будем использовать предоставленные блага цивилизации. Есть вода, мыло, грязная форма и провонявшее белье, да и сам я тоже не благоухаю. Когда мордоворот, которого я условно окрестил младшим, принес мне аппетитно пахнущую кастрюльку с набором посуды, то застал меня в одних мокрых кальсонах, все остальное я развесил на спинках кровати.
– Ты… – мордоворот аж задыхается от возмущения.
– Что я? Я крана с водой с февраля не видел. А ты давай беги, докладывай. Эй, кастрюлю оставь!
Когда примчались оба мордоворота, я уже выскребал картошку с американской тушенкой со дна кастрюльки. Если бы влезла голова – вылизал, ничего вкуснее в жизни не ел. Старший мордоворот швырнул на кровать белый сверток.
– Надевай. Форму твоего размера не нашли.
Сверток оказался комплектом красноармейского белья, не нового, но чистого. Надел.
– На выход!
Вышел. Увели недалеко, соседняя дверь оказалась входом в душевую.
– Десять минут, – расщедрился старший.
Десять минут – целая вечность, но все равно не уложился. Вода в душе только холодная, обливался, пока в дверях не появилась морда.
– Заканчивай.
И когда я перекрыл воду, швырнули мне полотенце. Точно не тюрьма это, не тюрьма. Прием арестованных не отработан: ни шмона, ни санобработки. И вертухаев всего два, они же и пищу разносят. Через пять минут я уже оказался на вершине блаженства, то есть на кровати. Хотел проанализировать сегодняшний день, но не заметил, как провалился в сон.
Мордовороты подняли меня посреди ночи. Ну что за дурацкая привычка допросы ночью проводить? Нет, чтобы утром, на свежую голову, после завтрака – посидели, поговорили и разошлись довольные друг другом. А тут спросонья голова ничего не соображает.
– На выход.
– С вещами?
Шутка юмора не удалась, младший мордоворот отвесил мне подзатыльник.
– Поговори мне еще.
Натянул еще мокрую форму, сунул ноги в сапоги.
– Руки за спину, – поприветствовал меня старший.
– И вам не хворать, – ответил я.
Мое ослиное упрямство стоило мне второго звонкого леща от старшего, после которого я, наконец, заткнулся. Дальше шли молча. По дороге я еще раз убедился, что никакая это не тюрьма. Здание одноэтажное, система коридорная. В коридор выходили обыкновенные двери без глазков и кормушек, никаких надзирателей в коридоре не было. С каждой стороны коридора по шесть дверей, часть противоположного крыла закрыта перегородкой со стальной дверью. Скорее всего, это обыкновенная общага, одна из комнат которой превращена в мою камеру.