Зенитчик: Зенитчик. Гвардии зенитчик. Возвращенец
– Скользкий, – подтвердил свое мнение прокурорский, – и вся компания ваша тесная у меня на подозрении остается, чего-то вы все не договариваете. Один под деревенского дурачка косит, второй вообще чуть что – моя твоя не понимай, а сам, между прочим, семилетку закончил, хоть и национальную. Остальные двое комсомольскими билетами клянутся, что все так и было, а глаза прячут.
Я только руками развел, показания наши у него есть, а подозрения свои он к делу не пришьет, пускай ищет, носярой своим землю роет. Гаубичники вряд ли сознаются, тем более что за оружие первыми схватились.
– Ладно, свободен. Пока свободен.
Прокурорский многозначительно выделил голосом «пока». Ох, что-то не нравится мне эта его многозначительность, чую, дальше будет копать.
– Есть, свободен!
Уже на пороге меня догоняют последние слова прокурорского:
– Когда потребуетесь, я вас вызову.
Выскакиваю за порог прокуратуры и только тогда понимаю, как я устал, а ведь просто сидел и на вопросы отвечал. Лучше бы продолжал ящики разгружать – устаешь так же, а на душе спокойнее.
Два дня меня никто не трогал, а на третий опять вызвали в гарнизонную прокуратуру. Едва зайдя в кабинет носатого следователя, я понял – попал. Возле следовательского стола сидел старший лейтенант – артиллерист, у которого я и отнял трактор. Причем, судя по его позе и выражениям лиц обоих, пребывал он явно не в качестве обвиняемого. А если обвиняемый здесь не он, то кто? Я? Подозрения мои подтвердились очень быстро. Прокурорский быстро объявил, что проводится очная ставка между мной и старшим лейтенантом Ивановым, командиром огневого взвода.
– Итак, – почти торжественно начал следователь, – товарищ старший лейтенант, этот сержант под угрозой оружия отнял у вас тягач и сорвал выполнение поставленной задачи.
– Да, это он, – подтвердил артиллерист.
Вот с-сволочь! Внезапно на меня накатило такое же состояние, как тогда на дороге, только гранаты в кармане не было. Ничего, и без гранаты обойдусь. А прокурорский уже обратился ко мне:
– Вы подтверждаете показания старшего лейтенанта Иванова?
– А то, что трактор ворованный был, дела не меняет?
– Не меняет. Дело о хищении трактора закрыто.
– Как закрыто? – ахнул я.
– В связи с гибелью подозреваемого.
– Снаряд в энпэ попал, – вступил в разговор старлей, – погиб наш комдив.
Внезапно до меня дошло, что здесь происходит. За семьдесят лет в наших органах ничего не изменилось – им просто кого-то надо посадить. А поскольку майор удачно соскочил, то самым удобным кандидатом становлюсь я.
– Не подтверждаю. Я вежливо попросил товарища старшего лейтенанта вернуть технику, похищенную из нашей батареи. Он вернул. Ни к каким угрозам я не прибегал.
– Вы ставите под сомнение показания командира Красной армии? – наехал на меня прокурорский.
– Как я понимаю, здесь нет командиров и подчиненных, а есть равноправные участники следственных действий. Я правильно понимаю социалистическую законность?
– Правильно.
Деваться прокурорскому было некуда, пришлось подтвердить. Используя момент, я перешел в контрнаступление:
– Тогда товарищ старший лейтенант может расскажет, какие конкретно угрозы я высказывал в его адрес.
Здесь их слабое место, ничего угрожающего я не говорил, и оба расчета это подтвердят. Старлей замялся, вопросительно взглянул на носастого – спелись, сволочи.
– Ну же, товарищ старший лейтенант, скажите, как я вам угрожал?
– Гранатой. Ты вырвал чеку и начал пальцы разгибать, требуя отцепить орудие.
– Потрудитесь соблюдать уставные нормы обращения, товарищ старший лейтенант! Значит, гранатой? Без чеки? И куда же она потом делась?
– Ты сам мне ее отдал!
Старлей повысил тон, видимо, ощущение готовой к взрыву гранаты в руке оставило в его душе неизгладимые впечатления.
– Выходит, три дня назад товарищ старший лейтенант утверждал, что никакого трактора в глаза не видел, а, следовательно, никто у него ничего не отнимал. Сегодня он уже показывает, что я у него трактор все-таки отнял, да еще угрожая ему гранатой, которую ему же потом и отдал. И где здесь логика? Вам не кажется, товарищ военюрист третьего ранга, что товарищ старший лейтенант Иванов просто заврался, пытаясь избежать наказания за украденный в нашей части трактор?
– Да как ты… я тебя… Убью!
Дальше сплошной мат, старлей подорвался со своего стула и схватился за кобуру.
– Прекратить!
Прокурорский треснул кулаком по столу и, видя, что старлей продолжает хвататься за кобуру, завопил:
– Конвой!
В распахнувшуюся дверь влетели два лба, которые и утихомирили расходившегося гаубичника, когда он уже держал пистолет в руке. У него точно нервы не в порядке. Я, прикинувшись смирной овечкой, с места не сдвинулся, только лоб покрылся холодной испариной – нелегко мне далось это спокойствие. Мог ведь и в меня пальнуть, придурок.
– Прошу внести в протокол безобразную выходку товарища старшего лейтенанта и его угрозы в мой адрес.
– Да, да, конечно.
Прокурорский, не ожидавший такого исхода, был заметно разочарован. Конвой ведь, небось, для меня был приготовлен, а пришлось свидетелю руки крутить. В следующий раз будешь внимательней их подбирать, а не всяких неврастеников.
– Подождите в коридоре. Оба.
Ждать пришлось минут двадцать. Сидели под присмотром этих же конвоиров, ТТ старлею так и не отдали. Он бросал на меня злобные взгляды, но рот открыть не решился. Наконец, нас пригласили в кабинет.
– Распишитесь в протоколе. «С моих слов записано верно», и подпись.
Старший лейтенант черканул свою подпись не глядя, а я прочитал внимательно. Вроде все правильно, даже про угрозу упомянул, но как-то вскользь, умеют крючки прокурорские сформулировать так, что на хромой козе не подъедешь.
– Пока свободны.
Это он мне. Вот именно что пока. Только когда порог гарнизонной прокуратуры остался позади, меня начало колотить от нервного напряжения – посадят, как пить дать, если только к стенке не поставят.
Способность нормально соображать вернулась ко мне, только когда я к станции подходил. Итак, что у них против меня? Показания лейтенанта. Его слово против моего. Показания артиллеристов? Они почти ничего не видели. Свои? Их еще надо расколоть. В суде присяжных, да при хорошем адвокате… Вот только до присяжных еще больше полувека, да и адвоката не предвидится, а трибуналу и показаний лейтенанта плюс его архаровцев вполне может хватить. Да и на моих могут так нажать, что кто-нибудь не выдержит. Плохо все, очень плохо. Но про Рамиля и его карабин никто и не вспомнил, а вот это хорошо, может, и дальше не вспомнят. Не вспомнят, конечно, не вспомнят. Пока у них есть я.
– Ну что? Как? – встретили меня на станции. Волнуются.
– Да так.
Обрисовал им ситуацию. Приуныли.
– Ладно, еще побарахтаемся. Если сильно прижмут – валите на меня, не стесняйтесь. А пока попробуем отсюда свалить, авось пронесет. Я к комбату, засиделись мы в грузчиках.
Пронесет, не пронесет, а увеличенное расстояние работу прокурорскому осложнит, дело затормозится, а там и двести двадцать седьмой приказ подоспеет. Насколько я помню, до него еще неделя-другая. Что это дает? К стенке не поставят. А в штрафной роте, писали, можно выжить. Бывали случаи. Мечты, мечты.
– Да-а, заварилась каша. Надо было тихо сидеть.
Филаткин поднялся с нар. Землянка у него неглубокая – он почти доставал до потолка макушкой, а мне приходилось стоять согнувшись.
– Давай так. Завтра наше орудие из ремонта выходит, его сразу передают в артиллерийскую группу, а одно из их орудий отправляется в ремонт. Вот я и предложу передать орудие вместе с расчетом. С вашим расчетом. Думаю, командование возражать не будет.
– Спасибо, товарищ старший лейтенант.
– Да не за что. Я вас не к теще на блины отправляю.
– Для нас сейчас чем ближе к фронту, тем безопаснее. Разрешите идти?
– Идите.