Зенитчик: Зенитчик. Гвардии зенитчик. Возвращенец
Говоривший указал на одноэтажное оштукатуренное снаружи здание, головы всех присутствующих, в том числе и лопуховская, невольно повернулись за его рукой. Вова даже потянул носом, но ничего не почуял – легкий, едва заметный ветерок дул не с той стороны.
– Там вас накормят, – продолжил френченосец. – Зал в столовой небольшой, большей части придется питаться на улице. Но это ничего, товарищи, на свежем воздухе аппетит даже лучше.
Собравшиеся шутку не оценили, и ответственный товарищ поспешил закончить:
– В общем, подходите к столам, записывайтесь.
Народ качнулся к столам, но тут влезли мужики постарше, до этого выравнивающие строй.
– Отставить! Куда как стадо баранов?! Команды «вольно» не было!
И по матушке. Народ притормозил.
– Слева по одному!
– Пошли.
Здоровяк дернул Лопухова за собой, видимо, решил взять шефство над этим рохлей, и оказался у стола первым. Вова пристроился за его спиной.
– Федоров Михаил Михайлович, – представился мобилизованный сидевшему за столом. – Шестнадцатый. Так точно, стрелок.
– Следующий!
Широченная спина исчезла, и Три Процента оказался перед столом, за которым сидел парень в серой рубашке. Перед ним лежал толстый гроссбух.
– Фамилия, имя, отчество?
– Лопухов Владимир Александрович.
Парень записал его ответ перьевой ручкой, постоянно макая ее в стоявшую на столе чернильницу с узким горлом. Лопухов начал подозревать что-то неладное.
– Год рождения?
– А-а я, это… – замялся Вова.
– Лет-то тебе сколько? – нашел выход спрашивающий.
– Двадцать шесть…
– Значит, пятнадцатого. В армии служил?
– Нет.
– Отходи. Следующий!
Еще не до конца веря в происходящее, Лопухов отошел и растерянным взглядом обвел окружающую обстановку, глаза его остановились на стоящем посреди площади бюсте. Вместо знакомого по детским годам Владимира Ильича с постамента на Три Процента скалился носатый и усатый мужик с явно обозначенной на голове шевелюрой. Табличка под бюстом отсутствовала, видимо, предполагалось, что изображенный персонаж и так всем известен. Вова поднял глаза, легкий ветерок шевельнул и развернул над зданием красное полотнище. Вот это действительно попал! Три Процента побледнел и начал оседать на сухую пыльную площадь.
Однако спокойно упасть не дала Вове подхватившая его за шиворот ручища нового знакомого. Откуда-то издалека до него донеслось:
– Совсем оголодал, бедняга.
– А чего это он совсем без ничего? – удивился еще один голос.
– Видать, он с того разбомбленного эшелона. Хорошо хоть сам успел выпрыгнуть. Вон как весь изгваздался, на животе ползал, – выдвинул версию здоровяк.
Три Процента, конечно, не мог знать, что согласно довоенным планам в уже захваченный немцами Минск продолжали идти эшелоны с мобилизованными в Красную армию. Когда немцы подошли к Днепру, развернуть эшелоны обратно не было никакой возможности. Поэтому их выгрузили на первых попавшихся станциях и своим ходом отправили на восток. В результате в начале июля в тылу нашей армии оказались десятки тысяч безоружных, плохо организованных людей. Лопухов наткнулся на одну из таких групп, сумевшую сохранить организацию.
– Эй, как там тебя, Лопухов.
Сначала Вове брызнули в лицо водой, потом весьма чувствительно похлопали по щекам. Звуки приблизились, и он открыл глаза.
– О! Ожил!
– Ничего, ничего, сейчас мы тебе здоровье поправим.
Не выпуская Вовину тушку из рук, Михал Михалыч дошел до здания столовой, где усадил едва пришедшего в себя Лопухова у стены.
– Подожди, я сейчас.
Он раздвинул уже успевших пристроиться к очереди в столовую, как ледокольный буксир, едва образовавшийся лед и через пару минут вернулся обратно с тарелкой дымящегося супа.
– Держи.
Вова осторожно, боясь обжечься, принял тарелку из рук своего самозваного опекуна. Федоров сунул ему кусок хлеба и алюминиевую ложку.
– Хлебай.
Хлебая жидкий суп, Лопухов лихорадочно соображал, что ему делать дальше. Три Процента попытался припомнить все значимые события в период с сорок первого по сорок пятый год. Значит так, война началась двадцать второго июня. В этот день по телевизору, отчаянно паля друг в друга, толпами бегали наши с длинными неуклюжими винтовками и немцы с короткими автоматами. Зимой немцы подошли к Москве, там наши им навешали люлей, потом был Сталинград, потом Курская дуга, война закончилась девятого мая сорок пятого, это он помнил точно. Вроде были еще какие-то «Кутузов» и «Багратион». Или это было намного раньше? Информация о биржевых котировках, курсе доллара и стоимости барреля за указанный период отсутствовала напрочь. Как жить?
А родители? Они же не знают ничего! Пусть и не единственный сын в семье, но его исчезновение, а тем более смерть, станут для них тяжелейшим ударом. Мать может и не выдержать – сердце у нее слабое. «Пожру и дезертирую на хрен», – решил Вова, проливать свою кровь за товарища Сталина в его планы не входило при любом раскладе.
Три Процента уже хотел было свалить, пользуясь образовавшейся возле столовой толкучкой, но около него плюхнулся на землю незваный опекун со своей тарелкой.
– Справился? Молодец. Еще часик отдохнем и дальше двинем.
– Куда двинем? – поинтересовался Лопухов.
– Я думаю, в запасной полк для начала. Тут таких как ты, необученных, считай половина.
– А кормить будут? – задал животрепещущий вопрос Вова.
– Будут. Нам, думаю, не один день идти, а все, что из дому брали, уже подъели. Ты за меня держись, со мной не пропадешь. А пока тарелку в посудомойку отнеси – народу много, посуды мало.
Новая информация кардинально меняла ситуацию. Идти будут на восток, подальше от фронта, что полностью совпадало с лопуховскими планами. По дороге будут кормить, еще лучше. А свалить можно в любой момент. Приняв решение, Вова отнес грязную тарелку внутрь столовки и сунул ее в низкое окошко, из которого шел пар. Ложку он предусмотрительно заначил, решив, что ему она нужнее.
– Ста-ановись!
Громкий крик вырвал делягу из блаженного забытья, в которое он успел впасть за послеобеденный час, размякнув на полуденном солнце.
– Пошли, – подхватился здоровяк Федоров, закидывая на плечо лямки своего сидора.
Строй уже был разбит на сотни. Федоров и Лопухов вместе с ним оказались в первой шеренге.
– Ша-агом арш-ш!
Левая Вовина нога в модельном туфле из тонкой итальянской кожи сделала первый шаг по пыльной поселковой улице. На вопрос «Сколько нам идти?» его добровольный опекун только посмеялся: «Пять дней пехом, один день мехом». Если кто-нибудь сказал, что дорога займет еще одиннадцать дней, и все «пехом» – сбежал бы на первом же привале, а в то, что дойдет до конца, Лопухов и сам не поверил. Раз-два, левой, правой, лесная дорога неторопливо сдавалась под топот множества ног, обутых в сапоги, ботинки, парусиновые и кожаные туфли. За день проходили 40–50 километров с одним привалом. Привал устраивали в населенных пунктах, там же организовывали питание мобилизованных. На четвертый-пятый день Вова втянулся в темп этих маршей, благо шел налегке.
Дороги для движения выбирались второстепенные, видимо, для того, чтобы не занимать основные магистрали. Хотя какие магистрали могут быть сейчас в Советском Союзе, подумал Вова. Как он успел заметить, вся колонна состояла наполовину из мужчин 25–30 лет, уже послуживших в армии, наполовину из юношей 18–20 лет, призванных впервые. Плюс некоторое количество средних командиров, также призванных из запаса в первые же дни войны. По возрасту сам Лопухов относился к первой категории, а по отношению к службе – ко второй, но себя он мобилизованным не считал, скорее случайным попутчиком.
В середине одиннадцатого дня пропыленная, потная, обросшая и уставшая колонна из нескольких сотен человек вползла в ворота, на которых красовались вымазанные красным суриком пятиконечные звезды. Три Процента неожиданно обнаружил себя стоящим посреди бывшего монастырского двора, а несколько каких-то хренов начали выкрикивать фамилии стоящих.