Избавление

Сидевший справа от Верочки Алексей поднялся, поднялась и Верочка, и они поцеловались. Гостям этого казалось мало, и они кричали "горько!", и Алексей не отпускал в поцелуе свою суженую.
Гости, поздравляя во время пира молодоженов, дарили им подарки, прекрасно сшитые болгарские дубленки. Дружки ходили с глиняными кувшинами, и сыпались в них со звоном монеты…
На длинных столах, расставленных в зале буквой П (какой–то шутник, а такие всегда находятся в любой компании, сострил по этому поводу, что молодоженам не отделаться от поцелуев!), рдели в вазах розы, гладиолусы, георгины, астры и какие–то, похожие на сирень, ветки, хотя пора была явно не сиреневая, осенняя. И кто–то сказал, что для полного цветочного ассортимента не хватает лишь… шиповника, обыкновенного шиповника.
— Зачем? — спросил, недоумевая, Гребенников.
— Это чтобы Верочка, в случае крайней надобности, могла колюче ощетиниться, ну и вдобавок он ведь съедобный… Как говорят, поедом есть своего муженька!
Не все сразу поняли шутку, а поняв, рассмеялись.
— В таких кустарниках, надеюсь, нужды не будет, ни Алексей, ни Верочка никаких ссор и размолвок не допустят, а вот некоторым в семьях они бы сгодились, — парировал в адрес шутника Иван Мартынович и велел снова наполнить бокалы.
Слово взял генерал Шмелев. Начав издалека, Николай Григорьевич, давая совет молодоженам, как бы извлекал опыт из собственного семейного пути тернистого, полного разлук и тревожных ожиданий, что неизбежно постигает военную кочевую семью. Но право же, путь этот — завидный, путь счастливой судьбы!
— В чем дело, каковы истоки этого пути? — спросил Шмелев. — А в том, что и я, и моя супруга — мы оба до конца верили друг другу и верим посейчас. И вам, молодым, советую: какие бы невзгоды ни обрушивались на вас в пути, верьте в самих себя, как… в восход солнца! — вдруг воскликнул он и поглядел на молодоженов, прошел к ним между рядами, сказал дрогнувшим голосом: — Разрешите по праву старшего поцеловать вас… За вашу обоюдную веру в жизнь! — И они поочередно расцеловались — вино из бокала, который держал в руке Шмелев, полилось на пол, и близко стоящие увидели, как в глазах командарма заблестели слезы.
— Чудесный тост, — сказал Иван Мартынович. — Но расстраиваться, Николай Григорьевич, не надо. Не надо. А мы заслужили право и смеяться и веселиться. Давай музыку! — кивнул он на изготовившихся в ожидании сигнала музыкантов.
То были болгарские музыканты, сидевшие на возвышении сцены, на хорах. Заиграли флейты, длинные пастушечьи свирели, бил в барабан старый усатый болгарин — точно мало ему было одних этих звуков, и он в такт ударял по полу ногами, обутыми в постолы из сыромятной кожи, и гикал.
Милейшая хозяйка украдчиво протиснулась меж столами к тамаде, казавшемуся ей большим начальником, что–то шепнула ему и удалилась, довольная. Выждав, пока музыканты доиграют мелодию, Иван Мартынович поднял руку:
— Внимание, товарищи! К нам пожаловали на свадьбу болгарские танцоры. Поэтому прошу вас слегка фланги столов раздвинуть… Вот так… Поприветствуем наших дорогих гостей, — завидев танцоров в расшитых национальных костюмах, сказал Иван Мартынович, и зал захлопал.
Насколько позволяло место, танцующие вытянулись в цепочку: мужчины чередовались с женщинами, держа друг друга за руки. На середину — к истинному удивлению всех! — вышел, передав на время барабан парню, усатый болгарин из музыкантов. Он взмахнул красным кушаком, и люди пришли в движение. Они делали на необычайной легкости: то медленно и грациозно наклонялись вправо–влево, то притопывали в каком–то азартном ритме, то вдруг смыкали круг и тотчас разлетались в стороны. А усач, не выходя из круга, задорно пел куплеты, и все танцоры подхватывали дружным хором. Болгарский язык очень схож с русским, и собравшиеся улавливали содержание песня.
По ритму движений и напеву угадывалось, что танец посвящен военному событию. Он распадался на отдельные колена. Каждое колено повторялось во все ускоряющемся темпе.
Вот парни и девушки, держась за руки, неожиданно подпрыгнули, бросились в одну сторону и моментально остановились, притихли, устремив взоры куда–то далеко–далеко… Потом вновь стремительно перебежали и разом вскинули головы, выжидательно поглядели вдаль. Тем временем усатый болгарин, находясь в кругу хоровода, мелодичным грудным голосом исполнял куплет. Он пел: девойка в гору бежит, смотрит девойка, высматривает, откуда придет Россия, Глянула на восток — там солнце восходит, оттуда придет Россия…
 
Куплет обрывается, и хоровод начинает плавные движения.
Спустя минуту девушки и парни стали легко перебегать по кругу, то приседали на миг, то вдруг вскакивали. Разом приложив ладони рук ко лбу, они вновь глядели на горизонт. А куплетист исполнял: диву девойка дается, или то дикие гуси, или то белые лебеди?.. Это не дикие гуси, это не белые лебеди — это милые гости, это братушки руснаки…
Танец заканчивался в бурном темпе — хоровод плясал и кружился, как в вихре.
Немного подождав, танцоры выпили по бокалу и, закусив, снова образовали цепочку. Подождали усатого болгарина, который вместе со всеми опорожнил еще один бокал, провозгласив: "Здраве, младые!" — и вошел в круг. Завертелся опять хоровод. Теперь исполнялся совсем другой, не похожий на прежний танец. Неистощимый усач снова импровизировал, и все дружно подпевали ему, не сбиваясь с такта. Песня выражала и печаль матери, у которой дочь на выданье, и веселье по случаю свадьбы… Несколько минут длился танец, а ведущий и исполнители не чувствовали усталости. Темп танца становился все задорней и быстрей.
Дверь клуба была открыта, и виднелось, как из–за гор вышла полная и белая, словно перламутровая, луна, и небо как будто распахнулось, стало неоглядно высоким и светлым.
Болгары, точно по уговору, выстроились в одну линию, раскланялись и начали выходить. Их просили, умоляли присесть к столу, со всеми провести вечер. Нет, не захотели: видно, мешал долг вежливости. Собрались покинуть клуб и музыканты, но эти по домам не разошлись, а ходили по улице, вокруг клуба и пиликали, насвистывали на своих инструментах.
Через некоторое время подошел к командарму его адъютант, возбужденный и разгоряченный, что–то полушепотом сказал на ухо, и Николай Григорьевич, выждав недолгую паузу, встал, извинился, что неотложные дела службы вынуждают его покинуть зал, прошел мимо бочки, остановясь на минуту и постучав костяшками руки по крышке, затем приподнял руку, погрозил кому–то в зал пальцем, давая понять, чтобы не особенно пировали.
— Да нет, товарищ командарм, будьте спокойны. Это дело нас не сшибет, — ответил ему шутник.
— Посмотрю. А как ваша фамилия? — поинтересовался Шмелев улыбаясь.
— Лейтенант Голышкин, можете потом проверить.
— Зачем? Верю, — снова улыбнулся Николай Григорьевич и удалился.
А пир не прекращался. И продолжали веселиться в танцах, — теперь уже и молдаванин Митря вырвался в круг, и пошел, пошел то ходко на одних носках, то вприсядку, то на руках вертелся и скакал по полу, ровно юла, и закончил так, что зал ахнул, — дважды перевернулся через голову…
Расходились за полночь. Последними покидали банкетный зал Алексей и Верочка. Они ушли к себе в дом напротив и почти всю ночь напролет слышали веселую и потешную музыку — то болгарские музыканты играли на своих нехитрых инструментах…
Под утро кто–то начал царапаться в окно, раздвинул наружные ставни, открыл не защелкнутые на крючки створки рамы.
— Алешка, к нам кто–то ломится. Никак, воры, или… собака! вскрикнула Верочка.
Алексей скинул с себя одеяло и, еще лежа, окликнул нарочито грубоватым голосом:
— Кто это? Чего вам надо?
Мгновенное молчание.
— Говорите?! Стрелять буду!
Хохот расколол настороженную в потемках тишину.
— Настрелялся, погоди… Один момент!.. — насмешливо проговорили знакомыми голосами, по которым Алексей узнал, что на подоконник забрались Голышкин и Нефед Горюнов.