Избавление

— Не совсем. Я слышал, маршал Жуков прибыл на наш фронт. Разрешите обратиться к нему?
— Зачем он понадобился вам? — без обиняков спросил Толбухин.
— Мне хотелось выразить маршалу Жукову признательность, что он по моему рапорту лично вмешался в судьбу Кострова…
— Полагаю, не время отвлекать заместителя Верховного, — прервал Толбухин.
— Нет, как раз удобный случай, пока затишье на фронте, — уже настойчиво продолжал Шмелев. — Генерал Ломов, замешанный в деле Кострова, не перестает чинить препятствия, проще говоря, умеет давить своей личностью.
— Поду–у–ма–ешь, велика шишка этот Ломов! — насмешливо проговорил Толбухин.
— Как–никак, тылом ведает и через медслужбу фронта домогается демобилизовать Кострова, — возмущенным тоном произнес Шмелев и, видя, что Толбухин насупился, как бы не желая этого неприятного доклада заместителю Верховного, добавил: — Кстати, с Георгием Константиновичем я давно знаком и хочу повидаться…
— Ну, раз знакомы, не могу перечить. Маршал Жуков сейчас отдыхает вон там… — кивнул Толбухин на дверь смежной комнаты.
Шмелев, обрадованный, подождал с минуту, прежде чем спросить:
— Разрешите лично обратиться? Пережду, пока маршал проснется.
— Пожалуйста, не возбраняется. Кстати, и этого майора держите наготове. Вдруг маршал захочет лично увидеть.
— А он давно наготове. В приемной ждет.
Шмелев вышел и уселся рядом с Костровым. Скоро из рабочей комнаты вышел и Толбухин. Он по привычке кивнул всем, подошел к майору, протянул ему руку, подержал в своей ладони, иногда поглядывая на пустой рукав.
— Что ж, браток, война тому помеха… Война… Посидите пока… Уладится, уладится все… — Говоря это, Толбухин чувствовал себя в чем–то виноватым, морщился, затем обратился к адъютанту, чтобы, когда проснется маршал, пропустил к нему на прием и генерала, и вот этого уважаемого товарища майора. Сам же пошел в разведотдел — благо разведчики размещались поблизости, в посадках, укрывших фургон.
Начальник разведки фронта доложил Толбухину:
— Новостей полно. Радиоперехватчики не успевают записывать, эфир буквально забит голосами. Из Перника, там, кажется, шахтеры… передают обращение, что точат ножи…
— Какие ножи? Против кого? — нетерпеливо перебил Толбухин.
— Ясно, против правительственных войск, если они попытаются оказать нам сопротивление. Из Софии поступили сейчас сразу две радиограммы. Первая о том, что патриотические силы разоружили немецкий полк, вторая, более важная: правительство Филова согласно на перемирие и объявляет войну Германии…
— Это пока на словах, а на деле… Лавируют эти сменные правительства! Еще что? С ближних к нам подступов, из Варны ничего не поступило?
— Есть и из Варны. Болгарское подполье радирует, что немцы топят собственные боевые корабли в бухте. А второе сообщение — вот оно, подкинуто к нам через границу… — и начальник разведки протянул напечатанную крупным шрифтом листовку.
— Прочитай вслух, — попросил Толбухин и присел с краю стола.
— "Добре дошли! — добро пожаловать! Мы ждали вас, братья красноармейцы. В наших сердцах эхом отзывался каждый салют в честь ваших побед. И ждали мы вас не сложа руки. Жертвами, принесенными тысячами наших товарищей, своей кровью мы скрепили свое братство с партизанскими движениями на территории порабощенной Европы и завтрашнее братство народов всего мира. Мы с радостью и удовлетворением отдаем вам честь и приветствуем вас — добро пожаловать на нашу границу! Наша близость и наша воля к борьбе с угнетателями народа является гарантией того, что Болгария будет свободной, независимой и демократической!
5 сентября 1944 года".
"Да, болгары не собираются воевать со своими русскими братьями, вновь утверждался в собственном мнении Толбухин. — Ну а если профашистские ублюдки из правительства отдадут приказ, погонят войска на бойню? Что же тогда?"
Озабоченный и не находивший решения, Толбухин угрюмо зашагал вдоль посадок. И не заметил, как зашел в особняк.
В приемной по–прежнему сидели в ожидании Шмелев и Костров.
 
"Страдают", — уже с недовольством подумал Толбухин и удалился к себе в рабочую комнату.
И потянулись к нему с докладами. Начальник артиллерии, молодой, прекрасный знаток своего дела генерал Неделин, вкратце изложил план артподготовки. Затем вошел тощий, поджарый, с опалым лицом и пронзительно–черными глазами генерал авиации Судец. У него одна забота: "Авиация готова на штурмовку, дайте приказ, по каким объектам наносить бомбовые удары". Уходя, он столкнулся чуть ли не лоб в лоб с командующим Дунайской военной флотилией контр–адмиралом Горшковым, одетым парадно, с кортиком на боку. И Судец невольно задержался в дверях, слушая его четкий, немножко горделивый, как и у всех моряков, доклад:
— Дунайская флотилия ждет сигнала выхода на операцию. Надеюсь, вместе с нами выступят и моряки Черноморского флота… Боевой курс держим на Варну и Бургас…
Толбухин слушал, и не понять: соглашается или нет. Пожевал губами, встал и объявил:
— Морякам разрешаю действовать, и немедленно. Нам стало известно, что немцы топят свои неудравшие корабли в варненской бухте. Надо блокировать порты и не выпустить ни одного корабля! — Махнул рукой в дверь генералу Судецу: — А вы потерпите… Чтобы ни одного вылета не было над территорией Болгарии! И артиллерийской подготовки не будет. Пушки загремят тогда, когда раздадутся выстрелы с той стороны, — уже негромко, словно самому себе, проговорил Толбухин.
Проснулся Жуков, из комнаты вышел свежим, побритым.
Навстречу ему шагнул Шмелев:
— Товарищ Маршал Советского Союза, разрешите доложить?
— Докладывайте… — проговорил Жуков и пристально вгляделся в лицо, заулыбался крупно, притягательно. Шмелев почувствовал, как напряжение вдруг спало, сразу ответил на его зовущую улыбку:
— Мы с вами не раз встречались, товарищ маршал.
— Помню–помню, — закивал Жуков и, как давнего знакомого, пригласил его к себе в комнату.
Вид у Шмелева был усталый, изморенный, и, прежде чем заговорить, маршал усадил его на стул, сам же не сел, обошел вокруг стула, оглядел генерала со спины. Гимнастерка у него сзади под лопатками была мокрая, а в сухих местах покрыта белесой пылью.
— Горбом дюжим? — располагающе спросил маршал.
— Достается, Георгий Константинович. Пыль — не продыхнуть, адово пекло… И — марши, марши… — кивал головой Шмелев. — Но я, товарищ маршал, не о себе пекусь. Со мною вот майор, с рукой у него, того… — и он ладонью провел себе выше локтя, давая понять, что руки нет, чем озадачил маршала. — Отсечена, — рухнул одним–единственным словом Шмелев. Но я по настоянию самого майора Кострова оставляю его в войсках и хочу перевести в оперотдел штаба армии.
На лице маршала ни один мускул не дрогнул. Он молча выслушал, как это случилось.
— Где он теперь, наш Костров? — маршал так и сказал, делая ударение на слове "наш", чем как бы подчеркивал и свою личную причастность к его судьбе.
— В приемной со мной сидел.
— Зовите. Кстати, пригласите и командующего.
Первым вошел командующий Толбухин. А Костров повременил, прежде чем переступить порог.
— Слушайте, комфронта, — неожиданно строго загудел маршал Жуков. Вам докладывали относительно майора без руки?
— Докладывали. А как поступить — на ваше согласие…
— Волынить в таком деле нельзя. И какое может быть согласие мое или чье–то другое? Как решит, так и поступим, — продолжал Жуков. — Ведь он же подвиг самообладания вершит. Инвалид, остался в молодые годы без руки, и не ушел с поля боя, воюет, и… — голос его дрогнул, сорвался, и маршал отвернулся.
Казалось, в суровых глазах маршала проступили слезы. Жуков на минуту смолк и не заметил, как вошел Костров и в смиренной позе остановился у двери. И когда Жуков обернулся и увидел его, Костров доложил:
— Товарищ Маршал Советского Союза, по вашему приказанию…
Жуков замахал руками, давая понять, что не надо докладывать, и шагнул к нему с протянутой для пожатья рукой, но спохватился, что руки–то у майора нет, и лишь прижал к своей груди.