Избавление

— Надеюсь, вы наглядно убедились, насколько жестоко относятся к военнопленным большевики–варвары? Отныне о их жестокостях надо ли слушать доктора Геббельса? — посмеялся Пик.
Паулюс молчал, жуя тонкими губами.
— Но если говорить серьезно, то в плену калачами не кормят, продолжал Пик, не сводя глаз с фельдмаршала, который согласно кивнул головою. — И вы, господин фельдмаршал, признайтесь честно: избежали бы позора плена, если бы не были послушным орудием в руках психопата–маньяка, объявившего себя верховным главнокомандующим!
От того, как просто и твердо назвал коммунистический лидер фюрера маньяком, Паулюса невольно покоробило, но фельдмаршал сделал усилие над собой, чтобы соблюсти выдержку, сознавая, что он все–таки в плену и что законное право русских судить его, как одного из военных преступников, готовивших планы нападения. А как раз этого, вернее, не столько суда и ответственности, сколько позора на весь мир больше всего он и страшился. Ведь чего стоит зарубежным газетам представить дело таким образом, что фельдмаршал Паулюс, командующий армией, последние дни перетрусил до того, что перестал даже управлять войсками, отсиживался в подвале универмага, ожидая удобного часа сдачи в плен. "Ложь! — подумал сейчас Паулюс. — Я держался сколько мог. И не по своей воле сдался в плен с армией. Русские оказались сильнее в нужный момент и на нужном участке". Но надо было что–то отвечать на прямой и ясно поставленный вопрос Пика. И Паулюс с той же откровенностью, как и Пик, заговорил.
— Гитлер, которого вы назвали маньяком, — медленно, врастяжку цедил он слова, — был и пока остается верховным главнокомандующим и фюрером. Подчинение ему диктует мне присяга рейху, долг солдата. Поймите, я обязан выполнять приказы вышестоящих начальников, обязан — и все! — добавил он, будто чувствуя недостаточную убедительность ранее сказанного.
Но Пик уловил в последних его словах желание как–то выгородить себя, оправдаться.
— Господин фельдмаршал, вы умный, образованный представитель высшей военной касты, — заметил Пик. — Вы должны были понять, политически зрело осмыслить, к каким пагубным последствиям приведет вас война… Гитлер вынашивал войну, вынашивал в утробе рейха. Обещаниями, посулами и подкупами одних и насилием, заточением в концлагеря, пытками, подавлением личности других он, Гитлер, сумел толкнуть немецкую нацию и армию в восточный поход. И этот поход лично для вас, господин Паулюс, кончился пленом… благополучным пленом, — подчеркнул Пик. — И я верю, не за горами день, когда фашизм будет полностью сокрушен и на территории других стран, и в самой Германии. Фашизм и Гитлер — это самое чудовищное порождение реакции и зла первой половины двадцатого века! — Пик рубил ладонью воздух, явно горячась.
А Паулюс будто обмяк и говорил вяло:
— Каждый солдат рейха должен был свято верить указаниям фюрера, что он действует в интересах родины, потому что уста фюрера выражали дух нации. Это уже в крови немца, — сказав последние слова, Паулюс вдруг поймал себя на мысли, что говорит давно задолбленное, а не то, к чему все больше и больше склонялся последнее время. Он провел ладонью по лысеющему черепу, как бы собираясь с новыми мыслями, чтобы возражать. И в момент озабоченности, вызванной остротой разговора, на его худом лице щеки запали глубже, будто провалились. Он негромко, теряя голос, добавил: — Я верил Гитлеру, когда генеральный штаб получил задание разработать план нападения на Советский Союз. Меня политика не занимала. Я был, как и все военные, вне политики. Я питал доверие к верховному командованию, как солдат, давший клятву рейху… И это… да, может быть, это привело меня и других к сталинградской катастрофе.
Это признание в обманутом доверии Паулюсу давалось нелегко, Адам видел по его подергивающемуся лицу, какая борьба происходила у него в душе.
Пик с пониманием слушал фельдмаршала, хотя его Коробило, что Паулюс не полностью выбрался из трясины заблуждений.
— Вы были командующим армией, господин фельдмаршал. Ваша военная карьера и положение позволяли вам глубоко заглянуть в ход войны, в методы руководства и военные цели Гитлера. Ведь завоевание чужих стран и чужих территорий — это и есть политика. И как мог этого не понять такой крупный деятель, как вы, к тому же историк!
 
Слова эти приводили Паулюса в смятение. Снисходительная, почти недоверчивая ухмылка, с какой Паулюс слушал Пика, сменилась на его лице озабоченной сосредоточенностью. А Вильгельм Пик продолжал как бы рассуждать вслух:
— Политика разбоя! Это должно было послужить для вас основой духовной независимости и понимания своей ответственности. Нравственной ответственности! Именно вы должны были критически смотреть на развитие событий. Вам доверяли жизни сотен тысяч немецких солдат. Вы за них были в ответе, а не они за вас. Почему вы так долго сражались на Волге в безвыходном положении? Почему вы больше верили лживым обещаниям Гитлера, чем своей совести и пониманию? Почему вы отклонили почетные условия капитуляции, предложенные советским командованием?.. Гитлер — это мировой преступник, растоптавший все понятия о морали и совести, а вы… вы послушно шли у него на поводу… — Пик, казалось, наносил удары — так неотразимы и беспощадны были его слова.
И Паулюс, склонив голову, принимал на себя эти удары. Наконец фельдмаршал поднял голову и, не найдя слов для возражений, повторил:
— Я уже сказал, что мы, солдаты, никогда не занимались политикой. Наш принцип таков: немецкий солдат должен стоять вне политики. Вы об этом сами знаете, господин Пик. И я оставался верным этому принципу.
Вильгельм Пик не мог не согласиться с доводами фельдмаршала, хотя и были они зыбкими. Он знал, как с неповинующимися расправляются в рейхе. Всякий, даже малейший, протест с жестокостью и садизмом палачей пресекается. И однако, то, что фельдмаршал Паулюс вместе с генералами в кипящем котле осады, сознавая, что из окружения им не вырваться, продолжал это повиновение, не оправдывало командующего, а налагало на него еще более тяжкую вину.
— Кому вы подчинялись и отдавали себя на погибель, кому? — остановясь напротив Паулюса, говорил Пик. — Этому палачу с лютыми глазами и челкой на узком лбу. Поистине, как говорят у нас, лицо выдает негодяя. И ради чего подчинялись ему? Ради самоубийства. Сколько у вас погибло в армии от самострелов — счету не поддается!.. Что же касается ваших убеждений, что солдат должен стоять вне политики, то это чистейшей воды выдумка тех, кто гнал вас на убой. И что значит аполитичный? Неужели вы не понимаете, что вы и ваши солдаты играли немалую роль в политике? К сожалению, это была отрицательная роль. Вы были послушным инструментом в руках губителей нашего народа, цели которых не были ни национальными, ни социалистическими. Их целью была захватническая война, грабительская война. И именно вы, генералы и офицеры вермахта, рьяно служили преступной политике своих руководителей, этому бесу с челкой и стеклянными глазами!
Слушая, Паулюс нервно подергивался лицом. Его будто колотил озноб. Пик счел уместным заметить, что, наверное, фельдмаршал утомился и надо прервать разговор, на что тот медленно процедил:
— Нет–нет, я просто… — не окончив фразы, Паулюс неопределенно развел руками. — Говорите. Только по нашей пословице: поздно советовать, когда дело сделано.
Полковник Адам, все время сидевший молча, почтительно кивнул фельдмаршалу и не удержался:
— У нас, немцев, есть и другая пословица. Хотите, я ее напомню?
— Пожалуйста, — попросил Пик.
— Танцы перед смертью не в моде.
Паулюс поморщился, видно, выражение это ему пришлось не по нутру, и Адам прикусил язык, чувствуя себя виноватым. Тягостную паузу нарушил Вильгельм Пик:
— То, что сказал Адам нашей немецкой пословицей, отвечает истине. Там, на фронте, где еще потоками льется кровь, совсем не до танцев.
— Это я и хотел сказать, а не обидеть господина фельдмаршала, заметил в свое оправдание полковник.
— Коль уж перешли на пословицы, то позвольте еще одну привести: учатся до тех пор, пока живут, — сказал Пик. — Это более всего соответствует нашему положению. И пока мы живы, мы должны учиться избирать для себя верную дорогу, выходить даже из невозможного. Вы думаете, мне легко долгие годы жить в эмиграции, вдали от фатерлянда? Нет, тяжко и обидно. Тяжко и обидно потому, что наша партия, Коммунистическая партия Германии, — с ударением подчеркнул Вильгельм Пик, — предупреждала еще перед тридцать третьим годом: "Гитлер — это война". К сожалению, мы не смогли помешать приходу фашистов к власти и тем несчастьям, которые они принесли. Слишком неравная была борьба. Оголтелые коричневорубашечники–штурмовики прокладывали путь Гитлеру погромами, пулями, виселицами, устрашающими ночными факелами и кострами, на которых сжигали книги лучших умов. Но идеи не сжечь, можно расстрелять человека, расправиться с ним физически, как расправляются долгое время с Тельманом, находящимся в заточении. Но идеи не убить. Ложь проходит, туман заблуждений рассеивается, правда остается. И мы станем наивными глупцами, если будем равнодушно взирать, как Гитлер ведет немецкий народ и армию к последней катастрофе.