Избавление
Но главный штурм, который ждался и в мыслях и зримо, только начался, и это легко угадывалось по бегущим солдатам, которые отмахивали ступеньку за ступенькой округлой лестницы. И удивительно, что и там, внутри рейхстага, на его верхних ярусах, на крыше, издалека похожей на ребра неведомого громадного скелета, уже сновали наши солдаты, проникшие туда часом раньше главного штурма и сумевшие установить знамя…
* * *
Поутру легла на землю тишина, да так никто и не потревожил ее. Тишина эта была непривычная, несмертная, совсем мирная, оглушающая именно своей устойчивой тихостью и, однако, бередящая взвинченные нервы людей, которые еще не отвыкли от шума войны и не могли поверить в то, что пора унять порыв, требующий воли и силы, — это была тишина, утвержденная жизнь.
"Что же теперь делать? Ти–ши–на… Странно", — пожал плечами Алексей Костров.
Медсанбат был расположен в зеленеющем парке, и поутру Костров, хромая, с палочкой, вышел из парусиновой палатки наружу. Ветер задувал в аллеи серые хрупкие стружки пепла. Битое стекло на площади высверкивало солнце, тысячи солнц.
И будто за одну ночь распустились и зацвели яблони, груши, начали рдеть красные гроздья сирени. На земле пластался мир, и тягучий зов весны влек людей к жизни.
Салютом из трехсот двадцати четырех орудий Москва вещала о взятии Берлина.
Грохот стоял такой, что стены столичных зданий сотрясались, в подоблачной вышине густо лопались ракеты, и тысячи радуг зависали в небе, и окна отражали сполохи многоцветья…
А война еще не кончилась. После падения Берлина очаги ее не везде потухли. Расколотые немецкие войска, откатываясь на юг, пытались хоть на время удержаться в Чехословакии, разрушить и спалить дотла поднявшую восстание Прагу. Восставшие пражане, ядром которых были коммунисты, стойко боролись на баррикадах. Силы были неравные, и Прага нуждалась в поддержке. В ночь на 6 мая радиостанция повстанцев почти беспрерывно передавала: "Просьба города Праги ко всем союзным армиям. На Прагу наступают немцы со всех сторон. Действуют германские танки, артиллерия и пехота. Прага настоятельно нуждается в помощи. Пошлите самолеты, танки и оружие, помогите, помогите, быстро помогите!"
На подмогу пражанам спешили подвижные войска трех советских фронтов, прорывались танковые армии генералов Рыбалко и Лелюшенко. И потребовались буквально считанные дни, чтобы одолеть огромные расстояния по горным теснинам и с ходу предпринять наступление на Злату Прагу, помочь изнемогавшему, надорванному восстанию…
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Перемог военное лихолетье, не сломился и Алешка Шмелев. С осени сорок первого года, угнанный в Германию и задарма купленный на бирже труда, он до самого конца войны батрачил в имении генеральши фрау Хильды. Жестока была эта старая горбоносая, с вобранными губами немка — только и слышалось от нее: "Работайт, работайт!" — не раз давала таких тумаков русскому парню, что у него сыпались из глаз искры; закостенели давние мозоли на ладонях, лицо стало сморщенно–желтым, как лист на морозе. Не чаял и в живых остаться, а в конце апреля, когда нагрянули в имение свои в шинелях, Алешка почувствовал себя человеком на воле.
Солдаты обласкали его, покормили и велели пристраиваться к колонне таких же русских, угнанных оккупантами в Германию и теперь возвращающихся в родные края. Сказали, что за Одером сборный пункт для бывших узников, а оттуда — в эшелоны и домой…
При мысли о доме у Алешки забилось сердце, он порывался идти скорее, но удерживала колонна бредущих людей.
Вдоль дороги деревья, обитые осколками, стояли голые и костлявые, как скелеты. И только первая зелень, покрывавшая ветви, пронзительно кричала, что они не умерли, растут.
И по этой дороге из штаба фронта возвращался к себе в штаб армии, размещенный в селении под Берлином, генерал Шмелев. Он был сосредоточен и молчалив. Отвыкший от размеренной жизни, генерал все еще дивился: неужели наконец–то мир обрел заветные берега?!
Николай Григорьевич еще не представлял себе, где будет служить уедет сразу в какой–либо военный округ, лучше бы попасть в Ленинградский гарнизон, к себе на родину, или оставят на время служить за границей… Как бы то ни было, он возможно скорее попросит отпуск, поедет в родной Ленинград. Шмелев на миг зажмурился, пытаясь представить встречу… "Ну, скажу, принимай, Катерина, солдата. Долго нас держали в разлуке, а теперь вот… Да не плачь, жив я… Живой как есть!" И дочка Света бросится на шею, она уже взрослая, не поднять. Писала ведь Катерина: "Дочка вытянулась, как лозинка, уже мальчишкам глазки строит…" — тешился своими думами Николай Григорьевич, но и мрачнел, сдвинув брови. "Где же Алешка–то, где?" — терзался он, тоскливо глядя по сторонам.
Небо было затянуто облаками, сеялся мелкий теплый дождь. Земля парила, и эти испарения, как туман, висели над низинами. И сизая хмарь, крывшая землю, и мокрые деревья навевали еще большую тоску. "Где же мой Алешка?" — в который раз задавал себе вопрос Николай Григорьевич, не находя на него ответа. Он вспомнил, как однажды под Сталинградом в присутствии маршала Жукова представитель особого отдела показал ему страшный документ, из которого явствовало, что его Алешка попал в плен вместе с партизанами…
Позже, когда жена из партизанского отряда пробралась в осажденный Ленинград, она разыскала Николая.
Григорьевича и сразу написала ему письмо, одно, второе — и все об Алешке. Эти письма не утешали. Алешка пошел вместе с партизанами в разведку, в лесу произошла стычка с немцами, он не вернулся в отряд, как в воду канул, — вот и все, что мог узнать из писем Екатерины.
Шмелев пытался представить, куда же мог подеваться Алешка. Понятно, тогда еще он был мальчик, совсем не солдат, и с перепугу от стрельбы мог забиться куда–нибудь под корягу в лесу, переждать, покуда удалились фашисты, выйти и… "Нет, нет, — возражал самому себе Шмелев. — Вернее всего, вместе с партизанами попал в лапы врагов. И они его пытали, отправили в лагерь, а может, и…"
Мысль, что Алешка погиб, не укладывалась в голове. Не верилось, не хотелось верить… Искал на дорогах, всматривался в таких же угнанных в неволю, как и он, подростков. Нет, не узнавал… А может… может, еще найдется? И с ощущением какой–то затаенной надежды он вновь представил себе, как вернется сам домой и на пороге встретит его и Алешка, встретит и воскликнет: "Ну, папа, мы оба воевали. Помнишь, как учил меня целиться и стрелять на охоте? Пригодилось!" Эта мысль, желанная, как явь, обрадовала ненадолго.
В чужой стороне, вот на этой слякотной дороге, ему стало ужасно тоскливо. Нередко случалось с ним такое: в хлопотах и заботах служебных, среди армейских товарищей как–то забывался, уходя с головой в дела, а выпадала минута, и снова ныло сердце, опять о нем, об Алешке… "Все–таки не присуще командарму распускать нервы. Совсем некстати. Не к лицу", внушал самому себе Николай Григорьевич, принуждая не думать, а мысли все равно угнетали.
Мгла редела: туман провисал седыми прядями лишь над низиной и поверх негустого подлеска. Вот только дождь не прекращался. Правда, теперь шел уже не мелкий и моросящий, а крупный, ударяющий нечастыми каплями по переднему стеклу машины.
Подъезжали к какому–то населенному пункту с очень длинным немецким названием на указателе при въезде. Мимо селения по обочине дороги брела колонна. Приблизившись к ней, Шмелев велел шоферу придержать машину, чтобы пропустить колонну, и стал рассматривать шедших не в ногу, вразнобой людей.
— Куда ведете? — спросил Шмелев у сержанта впереди колонны.
— Отмучились хлопцы, на родину вертаются.
— В родную сторонку, значит, — улыбнулся Николай Григорьевич.
Он увидел, как в мгновение заулыбался кое–кто из вызволенных невольников. Эти улыбки, еще робкие, словно бы принужденные, тотчас и погасли на их лицах.