Избавление

Вокруг рвались снаряды: интенсивность обстрела имперской канцелярии и бункера удвоилась. Визжали и шлепались осколки.
Все укрылись, загородясь стальной дверью. Борман свирепел, грозя слугам пистолетом, чтобы несли канистры, обливали скорее бензином. Злился и приковылявший позже всех Геббельс. Фрау Магда не пошла, она занялась своим делом, умерщвляя ядом по очереди, одного за другим шестерых своих детей…
Борман силой вытолкнул из–за стальной двери Кемпке, и тот, схватив бак, пригнулся, подбежал к яме. Сорвал пробку с бака, начал поливать бензином трупы. Низко пригибаясь, побежал за второй канистрой.
Силы вдруг покинули Кемпке, и он, шатаясь, еле добрел до стальной двери.
— Я не могу этого делать! — сказал он и, не в силах совладать с собой, приткнулся к стенке.
Отто Гюнше и Линге взялись носить баки и поливать.
Вихрь артиллерийского огня усилился.
Гюнше схватил тряпку, смочил бензином.
— Спичку!
Доктор Геббельс, черный как сажа, достал из кармана коробку и протянул Кемпке. Тот взял тряпку и поджег. Едва вспыхнул огонь, Кемпке бросил горящий шар, который упал на трупы, политые бензином.
В одно мгновение взметнулось кверху огромное пламя и поднялось облако черного дыма. Этот столб дыма казался зловещим на фоне горящей столицы.
Бормана охватил истерический смех. Он хохотал как одержимый. Потом, озираясь вокруг, искал кого–то глазами. Исчез преданнейший фанатик Геббельс, чтобы вместе с Магдой повторить то, что сделал Гитлер. Нет Кребса, без пяти минут начальника генштаба, нет и старшего адъютанта генерала Бургдорфа — они исчезли из бункера…
Последние обитатели бункера вместе с Мартином Борманом решаются бежать. Только бежать. Кемпке предусмотрительно заглянул в комнату–покои Гитлера. Все тут напоминало еще о смерти: и миндальный запах цианистого калия, и пистолет на красном ковре, и пятна крови на полу. Он пошарил по стенам испуганными глазами: наискосок от него висел небольшой портрет матери Гитлера в молодости, а над письменным столом одиноко — портрет Фридриха Великого.
Кемпке лихорадочно бегал из угла в угол, ворошил комоды, стал разламывать замки чемоданов и набивал карманы ценностями, совал за пазуху бриллиантовые, платиновые и золотые ожерелья, браслеты, перстни… Всего было много, и все хотелось унести.
Кемпке вытер с лица пот и, воровато озираясь, шагнул за дверь.
  
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
 
Придя в себя, Алексей Костров потрогал забинтованную голову, поводил глазами, затрудняясь понять, где он и что с ним. Как бы в ответ чья–то мягкая ладонь успокоенно погладила его по лицу и поправила в головах скатку шинели. Осмотревшись, Костров понял, что лежит на какой–то повозке, в соломе, и впряженная лошадь мечется, еле удерживаемая под уздцы Нефедом Горюновым. Старается попридержать лошадь и фельдфебель Вилли Штрекер, но не знает, как это сделать, и откровенно боится горячей коняги. Поблизости стоит пушка, лошадь огнисто косит на нее глазами и при каждом выстреле порывается вырваться и метнуться вскачь.
Головные боли у Кострова поутихли. Только ныла в коленке нога. Подвернул, что ли? Ах да, зашиб, еще там, в метро… У Штрекера он спросил притихшим голосом:
— Вилли, скажи, где мы?
— О товарищ… Вон имперская канцелярия, а подальше, влево, рейхстаг, — указал немец рукой.
— Товарищ подполковник, все в порядке, — вмешался Нефед Горюнов. — Мы самый раз поспели… С вами–то, правда, случилась оказия… Позвали фельдшерицу из санпункта…
— Зачем? Ради меня? — привставая на локте, удивился Костров.
— Мы же боялись, а вдруг что–нибудь опасное… Но все обошлось ладно. Комком асфальта задело… Только задело… — успокаивая и самого себя, говорил Нефед. — Ну вот мы с Вилли остались при вас, повозку искали, а остальные ребята, немного отдохнув, ударили по немцам с тыла, когда наши–то встали.
В это время-Вилли Штрекер, порываясь что–то сказать, поглядывал в сторону, на уцелевшие дома, наконец собрался с духом, заговорил. Он посчитал возможным отпроситься, чтобы побывать дома, хоть узнать, живы ли родители. Костров согласился. И, будто навсегда прощаясь, Вилли приблизился вплотную к Кострову, стараясь обнять его, затем Нефеда Горюнова, и в самый последний момент на обрывке газеты начеркал свой берлинский адрес, подал Кострову.
 
Уходя, Вилли оглядывался и махал рукою.
— Получилось ловко с выходом в тыл. Такую заваруху подняли у немцев! — продолжал прерванный разговор Нефед Горюнов и тяжело вздохнул: Да мало осталось наших–то из группы. Тубольцева ужасно как жалко. Навылет в живот пуля прошла. И того инженера немца кокнуло. Не дождались…
Костров медленно перевалился за борт повозки, хотел подняться.
— Нежелательно вставать–то! — напомнил Горюнов, усаживая его вновь на повозку.
— Ничего. Беда со мной невелика, а вот они… Как же так?
— Не тужите, товарищ подполковник, не они, так другие… Кому–то и погибнуть… Так что… в медсанбат вас приказано везти, вот пришла лекарша наша, сестричка, — через силу заулыбался Горюнов, указав на ставшую у повозки девушку в белом, забрызганном кровью и обляпанном желтой грязью халате.
— Меня? Везти? — взмолился Костров. — Да вы что, в своем уме?
— Не разговаривайте, больной! — перебила сестра и настойчиво попыталась уложить его в повозку.
— Погодите… Сестра, слышите, отвяжитесь! — переходя явно на грубый тон, возразил Костров и, видя, что окрик и властный голос на нее не действуют, начал успокоительную воркотню: — Сестричка, миленькая, да я вас, да я… жениха вам сосватаю, разрешите только быть при сем историческом акте, когда вон тот с куполом рейхстаг будут штурмовать… Костров взял ее за локоть.
Но сестра была неумолима:
— Мне приказано доставить вас в медсанбат. Ложитесь, потому как вы неходячий больной. Поглядите на свою коленку!..
— Ну и что с ней? — Костров ощущал ноющую боль в ноге, но, стараясь показать, что ничего страшного не произошло, начал было закатывать штанину и посмеиваться. Сестра проворно надрезала штанину.
Только сейчас Костров увидел коленку и поморщился, глядя на опухоль. Сжав зубы, перемогал боль и смотрел на сестру, выдавливая из себя веселое настроение:
— Сестричка… Простите, как вас зовут?.. О, Аришка! Вы умница и знаете, что это такое для фронтовика: увидеть штурм рейхстага. А с ногою у меня в сорок первом случилось… Старая болячка. Подвернулась нога…
— Кончайте, товарищ… — она, видимо, хотела сказать "подполковник", но вовремя поправилась, — товарищ раненый, не заговаривайте мне зубы. Будете упрямиться — позову командующего, они мне все знакомы, и хозяин враз уложит вас в повозку!
— Милая, ну не надо быть такой строгой, — продолжал упрашивать Костров. — Вам это не идет. В конце концов, должны и вы присутствовать при таком историческом акте, как взятие рейхстага. Приедете домой, спросят, как наши брали рейхстаг, а вы будете моргать глазами? Кивать на соседа, видевшего взятие рейхстага по картинкам: дескать, он подробнее расскажет. А сейчас вы же рядом, и не взглянуть…
Это последнее веское соображение подействовало на сестру завораживающе. Она поглядела в сторону рейхстага и сказала вполне серьезно:
— Сумели все–таки уговорить.
— Сестра, как можно? — продолжал наступать Костров. — Вернетесь с войны, у вас пойдут дети, все — вылитая мама… Будут спрашивать: "Мамка, расскажи, как вы брали рейхстаг". А что вы могли бы сказать, если бы не уговорил, — ума не приложу! А вот теперь… Да ты, Нефед, не слушай, а правь лошадь поближе к рейхстагу, сама просит отпустить удила! расхрабрился Костров и, приподымаясь на локте, придвинулся к передку, освободив место для сестры: — А вы, сестричка, тоже присаживайтесь рядом. Наблюдательный пункт, скажу вам, очень современный. На колесах, передвижной, таких еще ни у одного командующего не бывало, даже у самого Жукова! Садитесь–садитесь, вот так…
Сестра села возле него, поглядев при этом на Горюнова и заметив извиняющимся тоном, что за больным нужен присмотр; добавила, уже обращаясь к Кострову: