Избавление

Померанская немецкая группировка, угрожающая правому флангу фронта, доставила Жукову уже немало хлопот. Из–за нее застопорилось наступление фронта. А теперь фашистские войска попытаются сдержать на Зееловских высотах. Оглядывая на карте систему обороны — очень густую и плотную, командующий огорченно думал, что прорыв этих высот потребует серьезных усилий. "Серьезных…" — повторил он вслух и мрачно насупился. Присел, шинель сама собою сползла на спинку кресла. Взял огромный цветной карандаш, долго водил по карте, разглядывая высоты, реки, квадраты строений, и возвращал себя опять к мысли о крупных потерях. Надо брать Зееловские высоты как можно скорее, а как? Какими силами? Терять технику и людей — и это теперь, под конец войны? Он, командующий, может приказать войскам идти на прорыв, и они пойдут, прорвут оборону, сломят любые укрепления, но прорыв этот обойдется слишком большой кровью… Нет, в нем говорил голос не только командующего, но и просто человека, отца. Нельзя жертвовать людьми. Надо искать другие пути. Как бы там ни было, а придется взламывать оборону на Зееловских высотах.
Жуков позвонил по аппарату ВЧ правому соседу — маршалу Рокоссовскому, справился, как идут дела, тот обрадованно сообщил, что его фронт сокрушил немецкую группировку в Померании, добивает разрозненные части. "Основные войска уже сегодня двинем вам на помощь, чтобы долбить с севера", — не утерпел добавить Рокоссовский.
"С Померанией покончили, — как бы продолжая телефонный разговор, подумал Жуков. — Боковой удар отведен. Ну а как взломать оборону перед моим фронтом?"
Командующий, будто не веря пометке на карте, провел прямую линию от плацдарма у Зееловских высот до Берлина, вновь смерил линейкой расстояние — около восьмидесяти километров.
— Два, от силы три часа на танке. Один недолгий бросок! — вслух подумал Жуков. Но это короткое расстояние на самом деле потребует много дней, жестокой борьбы. Каждый шаг будет даваться с трудом, потребует много жертв. А он, Жуков, этого не хотел. И цветы на подоконнике, будто забытые кем–то, не то врачом, не то девушкой–поваром, как бы напоминали о весне, о торжествующем начале жизни. Маршал взял пучок цветов — это были подснежники, — понюхал, ощутив их холодноватый запах, запах первой зелени, начала весны. — Нет, лишних жертв надо избежать, очертя голову нельзя лезть. Но что сделать? Что?
Командующий встал, прошел в приемную, велел подать машину. Куда поедет — не сказал, но уже застегнул шинель на все пуговицы, вышел первым из особняка. В ожидании, пока подойдет машина, ходил по запустелой дорожке палисадника, глядел на почерневшую и мокрую землю, на темные деревья с разбухающими почками, на сиреневый куст с первыми листьями и все думал, что же делать, как лучше провести последнее сражение.
Машина, заскрипев тормозами, остановилась у подъезда, за ней подошла вторая, с охраной, и Жуков сел в свою, первую, поехал в войска, чтобы потолковать с людьми, просто развеяться от нелегких дум.
Уже пластались по земле кровавые сполохи заката. Потом и они догорели, словно угаснув за горизонтом. В темноте "виллис", шурша шинами, мчался по шоссейной дороге, освещая ее низко стелющимся светом фар. Километров через десять командующий велел свернуть с широкого тракта на проселочную дорогу и совсем обрадовался, когда на одном участке пришлось пересекать лес, — воздух тут был чистейший, пахнущий арбузной коркой. Правда, ехать по рытвинам и выпирающим из земли кореньям было тряско, машина переваливалась с боку на бок, к тому же совсем не безопасно на чужой территории, в лесу, кишащем разным людом, блуждающими немецкими солдатами.
Сознавая опасность, Жуков все же не придавал всему этому значения, он даже приказал включить дальний свет фар и, подавшись всем корпусом вперед, всматривался в дорогу, норовя увидеть на ней нечто такое, чего не замечали другие. То и дело на дороге попадались зайцы, которых, судя по всему, много развелось в ухоженных небольших лесных урочищах: командующий, завидя в полосе света зайца, радовался, как ребенок; он не позволял давить беззащитных сереньких животных, которые вдруг навостряли уши и, сделав подскок, пускались наутек, метались вдоль дороги, редко когда сворачивая в сторону, в темноту.
 
— Непонятливое создание, — вслух промолвил Жуков. — Как бы не наехать!
Командующий помедлил с минуту, о чем–то думая. Потом спросил у шофера:
— А птиц так же ослепляют светом?
— Одинаково, — ответил за водителя адъютант. — Мы, помню, в детстве за голубями на колокольню лазили. Заберемся на чердак, как засветим фонарем, распугаем их, и они из темноты на свет фонаря. Ну, ровно слепые, бери и клади в мешки.
Лес тянулся не сплошным массивом, а был разбит на делянки или кущи, смутно различимые в ночи. Сквозь квадраты насаждений мелькали небольшие прогалины, и, когда остановились передохнуть напротив одной такой прогалины, Жуков вылез из тесного "виллиса" и, желая размяться, прошел на обочину. Сбоку дороги виднелся насыпной холм, залитый мерцающим светом луны.
Глядя на этот холм, Георгий Константинович невольно мысленно перенесся в родную Стрелковку, что затерялась среди лесов Калужья. Не раз он, бывая в ночном, смотрел вот так же с одного взгорка, перед которым была раскинута долина, залитая лунным светом. И вот странная вещь: всегда эта долина казалась ему спокойной и даже какой–то равнодушной.
Но однажды — Георгий Константинович и сейчас, вспоминая, был потрясен странным и дивным зрелищем! — он увидел, как по этой долине шла девушка и что–то напевала. Шла на рассвете, одна. Шла, по колено утопая в цветущем разнотравье, и сама себе пела. Он порывался тогда окликнуть ее и не мог, стоял словно завороженный, чему–то дивясь и радуясь…
С той поры эту долину он стал воспринимать совершенно по–иному. Он видел идущую по ней девушку, слышал песню на рассвете… Значит, даже самая великолепная, роскошная природа без человека почти мертва. Но появился человек, появилась девушка, и все в долине ожило, все запело. И тогда он воскликнул: "Как прекрасна земля и на ней человек!"
Маршал заулыбался, вспомнив впечатления давних лет. Он опять перевел взгляд с холма на небо. Светила луна. Облака казались серебристо–белыми. И луна медленно–медленно скользила сквозь тучи. Но вдруг ему почудилось, что из глубины дальнего сумрака поднялись два великана. И между ними завязался спор. Как будто он даже слышал их голоса. Один другому кричит: "Я боюсь света! Кончай слепить!" "Ах, ты в ночи творил черное дело? Так получай же!.." — и отрубил злому великану голову, и она покатилась, оставляя кровавый след… При этом видении Георгий Константинович вдруг схватился за виски, подумал: "Фу, какая чушь! Что это такое?.." — но ему продолжало мерещиться, и он вдруг заметил, что между этими двумя великанами огромным палашом упал сверкающий меч. И один великан отвалился… "Да постой. Разве это меч?.. Это же вот там, далеко, небо рассек луч прожектора…"
Георгий Константинович вгляделся в небо: в той стороне, где угадывался Берлин, громоздились темные, глыбистые тучи, и по ним метались то вверх, то вниз прожекторные лучи… Вот свет столбом вонзился в облака и тотчас пропал, будто ушел в землю. Видимо, англо–американские эскадрильи совершали очередной налет на Берлин.
Невольно маршал подумал, как свет фар от его машины лег на дорогу, разрезая тьму, и в створе этого света оказался заяц, как он, косой, метался из стороны в сторону, не смея, однако, вырваться из этой полосы. "Постой, как вырваться? Вон и самолет, попавший в прожекторный луч, тоже чувствует себя почти обреченным", — подумал Жуков, и ему пришло на ум осветить прожекторами поле боя. Ослепить врага, неожиданно подавить его и морально!..
Эта мысль настолько захватила маршала, что он велел водителю немедленно повернуть обратно и возвращаться в штаб фронта.
* * *
…Весь день маршал Жуков прикидывал в уме, делал расчеты, сколько нужно прожекторов на километр фронта. Получалось внушительное количество. А где их взять? Вызывал начальников служб, своего заместителя по тылу генерала Антипенко, бога войны — артиллерийского генерала Казакова, спрашивал об одном и том же: "Сколько у нас на фронте прожекторов и сможем ли осветить?" — "Нет, не сможем, их у нас негусто…"