Избавление

— Общий стратегический план Берлинской операции усилиями генштаба и командующих выковался в такой замысел: мощными ударами войск трех фронтов при содействии авиации взломать и сокрушить вражескую оборону на ряде направлений, расчленить берлинскую группировку на несколько изолированных частей, окружить и уничтожить их и одновременно овладеть Берлином, — водя длинной указкой по карте, он отмечает направления, откуда двинутся войска, показывая возможные места окружения немецких группировок… Начальник генштаба Антонов — какая же у него цепкая память! — называет количество войск и техники, вводимых в сражение.
Он делает короткую паузу, как бы давая осмыслить цифры, и продолжает:
— Превосходство явно на нашей стороне. Но мы понимаем, ожесточение борьбы от этого не снижается, а, наоборот, усиливается… Предчувствуя катастрофу, германское командование тем не менее выставило против советских войск миллионную армию… Берлин поделен на девять оборонительных зон, многие дома превращены в крепости… Германское командование вовсе не обеспокоено удержанием фронта на западе, стягивает оттуда войска против большевистских комиссаров, как оно именует нас…
— Хорошо именует! — заметил, улыбаясь, Сталин.
Маршал Жуков, казалось, не придал значения этим словам. Он сидел угрюмо, думая о своем, только порой, словно под грузом бремени, глубоко вздыхал. И когда Антонов заговорил о кюстринском плацдарме, с которого предстоял рывок его войск, о сложности фронтального движения на Берлин, Жуков приподнял голову и шевельнул плечами, похоже как бы испытывая тяжесть этого груза.
Те мысли, которые до поры до времени маршал держал в голове, как бы предварил Верховный главнокомандующий. Выступив в ходе заседания, Сталин говорил:
— Взятие Берлина — это на нынешнем этапе вопрос политики. Что это значит? Фашистская Германия и ее армии сейчас находятся в огненном кольце, и оно день ото дня суживается. Теперь уже не только советские войска, но и войска союзников ведут боевые действия на территории Германии. Гитлер и его ближайшее окружение сознают, что стоят на грани краха, что дни фашистского рейха, которому прочили тысячелетие, сочтены… Понимая это, германские правители хотят, однако, оттянуть час полного разгрома, ведут закулисную игру, чтобы договориться с нашими союзниками выйти из войны на почетных условиях… Ожесточенно готовясь защищать столицу от советских войск, немцы в то же время хотят впустить туда наших союзников. Хоть к черту в ад пойдут, но не к большевикам!.. В результате закулисных махинаций и прежде всего подстрекательских действий Черчилля теперь уже появились первые признаки того, что союзники стремятся идти на Берлин.
— Не успеют… С открытием второго фронта волынили, а теперь аппетит разгорелся… Берлин мы возьмем — и никаких гвоздей! — не удержался Жуков.
Не терпел Сталин, чтобы кто–то его перебивал. Но, услышав из уст Жукова слова, полные решимости, Верховный остался доволен волей маршала.
Верховный заговорил о том, что созданы крупные материальные ресурсы для последнего штурма, отметил зрелость, опыт и мастерство наших военных кадров, научившихся водить крупные объединения войск и взаимодействовать на больших театрах войны, воодушевление солдатских масс, рвущихся в бой, словом, объективные условия для победного окончания войны налицо. Дело, стало быть, в том, чтобы эти условия и возможности превратить в реальность. Обстановка требует подготовить и осуществить Берлинскую операцию в весьма ограниченные сроки; начать ее необходимо не позднее 16 апреля и завершить в течение двенадцати — пятнадцати дней.
— Послушаем командующих, — обратился Верховный.
После того как маршалы Жуков и Конев изложили свои решения и способы действий, согласные с жесткими сроками начала и конца операции, Сталин оглядел сидящих, словно проверяя, нет ли у кого вопросов.
Мускулы лица у Антонова в этот момент напряглись, глаза потемнели. Вздохнув и будто этим вздохом подняв себя, он сказал:
— Товарищ Сталин, один вопрос так и остался открытым. Мы его ставили, но… Вопрос этот касается разграничительной линии между соседями — 1–м Украинским и 1–м Белорусским…
 
— Что же вам непонятно? Говорите прямее…
— Получается как–то… неудобно… Та разгранлиния, которая установлена раньше и осталась прежней, фактически исключает непосредственное участие в боях за Берлин войск 1–го Украинского фронта… И маршал Конев возражает… Мы в генштабе никак не могли снять это препятствие.
Тотчас поднялся человек с суховатым лицом, бритоголовый, высокого роста — маршал Конев — и напрямую сказал, что фронт как бы оттирается…
Сталин почувствовал, что замечание относится к нему лично. Ведь это его волей установлена такая разграничительная линия. Верховный был твердо убежден, что маршал Жуков должен своим фронтом брать Берлин, и об этом заявлял открыто, не щадя чьего–либо самолюбия.
Спорный вопрос Сталин решил по–своему. На карте замысла и плана операции он молча зачеркнул ту часть разгранлинии, которая отрезала 1–й Украинский фронт от Берлина, довел ее только до населенного пункта Люббен, в шестидесяти километрах к юго–востоку от города, и оборвал, как бы давая отдушину…
— Кто первым ворвется, тот пусть и берет Берлин, — заявил Верховный генштабистам позже.
  
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
 
В туманной и сырой непрогляди лежали Зееловские высоты.
Еще когда занимали здешние позиции, двигаться приходилось по раскисшим снежным дорогам, копать укрытия в неоттаявшем мерзлом грунте, а теперь уже и глина желтой жижей поползла в окопы, приходится выгребать лопатами и котелками мокрядь.
Был апрель, в воздухе мельтешили мокрые снежинки. Правда, днем в пригретом воздухе моросит мелкий, сеющий дождь. К вечеру, однако, воздух пронизывает стужа, и все, что за день раскисло, ползло, наполняло водой лунки и окопы, схватывалось в ночь морозом и покрывалось хрупким льдом.
Когда землю сковывало морозом, Нефед Горюнов, довольный, брал в руки ломик или лопату и начинал колупать на дне траншеи корку льда, выбрасывая ее наверх.
— Давайте, давайте быстрее, пока не растаяло! — торопил бойцов. — Лед легче скалывать, чем, когда растает, вычерпывать воду. Недаром же нас из Венгрии срочным этапом перебросили на главное, на Берлинское направление! — заключил он патетически.
Пригревало солнце. И как же был прав Нефед: в окопах не так стыло, и настроение у солдат, как говаривал сам старшина, держится на уровне. Словом, Горюнов мастак на выдумки. Он, к примеру, находил спасение и от зачастивших дождей: прокапывал за брустверами позади окопов и траншей канавки для стока воды, ставил печки для обогрева людей. Все–таки страдания солдат уменьшались, хотя, по правде говоря, и от мокрого снега, и от дождей, и от туманов, по ночам лежащих поверх земли, неуютно и тоскливо становилось на душе. Особенно въедливы были туманы — кажется, проникали в самую душу, вызывали дьявольски унылое настроение.
— Не погода, а одно наказание, — ворчал боец. — У нас в Сибири иное дело…
— Какое дело? — вскидывал брови его напарник.
— Сибиряки на морозе взросли, снегами греются, в снегах купаются, и хоть бы что!.. А тут — хлябь одна.
— Это уж верно, — поддержал сосед. — На дню семь пятниц: ночью вот туман лежал, сейчас дождь как из сита, а немного погодя солнце зачнет парить.
Но были и свои радости в апреле на плацдарме у Зееловских высот.
Все–таки весна брала свое: все смелее из–за тумана проглядывало солнце, и уже начала пробиваться трава, подернулись первой дымкой зелени ближние, аккуратно подстриженные и ухоженные леса. Вчера Нефед привез из тылов ветку зацветающей груши, и все были рады этой ветке — брали ее в руки, нюхали, боясь осыпать хоть один проклюнувшийся бутон.
И тогда, при виде этой ветки, взбудораженные чувства возвращали солдата к человеческой радости, к домашнему уюту. Если к тому же делать было особенно нечего, предавались воспоминаниям, находя в этом утеху.