Тройняшки не по плану. Идеальный генофонд (СИ)

Все-таки смаргиваю слезы, вспомнив, как тройняшки скучали все эти дни и спрашивали об Адаме. А мне нечего было им ответить. И сейчас — тоже. Туманова гложут сомнения, и он не может скрыть душевных метаний.
Сжимаю цепочку в кулаке, протягиваю руку к тумбочке и аккуратно отпускаю украшение, которое с тоскливым звяканьем падает на дерево. Не для меня оно было, а для матери его родных детей.
И они у него обязательно будут, только не со мной.
— Я не играл, — Адам опускает взгляд на часы.
— Тогда ты должен понимать, что я права, — говорю безэмоционально. — Прошу тебя, давай поставим на паузу, остановим это… На время, — заикаюсь нервно, — пока ты не примешь окончательное решение.
Туманов ломается и зависает, как старый компьютер. Не спорит.
Я же берусь за ручку двери. Нажимаю уверенно. Мы все выяснили, теперь Адаму предстоит сделать выбор. И он точно будет не в пользу чертят. Как и большинство мужчин, этот не сможет полюбить чужих детей. Сам осознаёт, поэтому не дает конкретного ответа сейчас.
— Стой, я подвезу, — спохватившись, он лихорадочно ищет ключи от машины.
— Я за рулем, — распахиваю входную дверь, возле которой мы с ним совсем недавно… Но больше это не повторится! Я не умею «для здоровья». Больнее стало. — И я достаточно взрослая девочка, чтобы добраться домой самостоятельно. Привыкла, — пользуюсь замешательством Адама и ухожу.
Мне остро необходимо провести некоторое время в одиночестве, чтобы подумать. И сделать перезагрузку перед встречей с детьми. Вернуться в образ приличной мамочки. У них ведь нет других родителей, кроме меня. Я опять обязана быть сильной. Чтобы заменить им двоих…
  
Глава 31
 
Агата
Около восьми лет назад
— Останься со мной, — прошу тихонько, неуверенно. И, глотая слезы, поглаживаю руку Макара, которой он опирается о больничную койку. — Хоть на пару часов, — едва не умоляю.
Сердце в клочья. Тело ломит при малейшем движении. Живот болит все сильнее по мере того, как я отхожу от наркоза. Пытаюсь повернуться на матрасе, чтобы поймать взгляд мужчины, но он упорно глаза отводит. Смотрит в окно. Убирает руку, когда я веду ладонью вверх по предплечью. Словно ему противно.
Внутренности скручиваются в узел. Сжимаются до предела. И, достигнув его, будто лопаются во мне. Взрываются.
— Ай, — касаюсь живота, через который простреливает резкий импульс.
Пальцами наткнувшись на повязку, опускаю глаза. Коричневатая, пропитанная лекарствами и моей кровью, полоска выглядит уродливо. Но еще ужаснее то, что под ней.
Не разрез и свежий шов. А то, что я навсегда потеряла.
Под повязкой — утраченные надежды, разбитая мечта, которой никогда не суждено сбыться.
Я и не подозревала, как сильно, до безумия любила и ждала неродившегося малыша, пока… не потеряла его. Несмотря на уничтожающую агонию, в которой я мучилась на протяжении всего пути в больницу. И которая усилилась здесь: в приемном покое, в кабинете у врача, в операционной, куда меня экстренно отвезли. Несмотря на то, что я была на волосок от смерти, я жалела лишь об одном.
— Нашего ребенка не удалось спасти, — выдыхаю тяжело, будто напоминаю сама себе. Пытаюсь принять. Но не верю. Не могу!
Только недавно я ложилась в постель, поглаживая животик. Мечтала о том, как когда-нибудь почувствую первые шевеления. Как во мне будет барахтаться крохотный человечек, толкая то ручкой, то ножкой, а то и упираясь головой. Как однажды я, измученная и уставшая после родов, возьму его на руки. Улыбнусь и расплачусь от понимания того, что я стала мамочкой. Сына или дочки от любимого мужчины.
Но вдруг…
Счастье оборвалось. Резко. Жестоко.
Боль… Мама… Скорая… Кровотечение…
Приговор, как эпитафия: «Внематочная беременность». Как прощание с частичкой меня. Разумом я сразу поняла, что ребенка не спасти и изначально у него не было шансов, но сердце упорно не признавало этого, барабанило в груди, билось в ребра, будто пытаясь сбежать от суровой реальности.
— Тебе надо отдыхать, — не глядя на меня, жалкую и порезанную, Макар поднимается со стула. Толкает его слегка, и ножки с противным скрипом скользят по полу. — А у меня дежурство.
 
— Опять? Ты только с очередного, — всхлипываю я. Знаю, что он просто не хочет находиться рядом.
— Что я говорил по поводу истерик? — устремляет на меня холодный взгляд, но больше не имеет такой власти надо мной, как раньше.
Я погибла вместе с малышом. А моя пустая оболочка по инерции ищет тепла и утешения в любимом, но, споткнувшись о ледяную стену, рикошетит.
— У нас с тобой ребенок умер, Макар, — плачу, не стесняясь слез. Плевать, как выгляжу. И пусть ему не по душе такая я, разбитая и искореженная. — Пока ты был на дежурстве, — в моем тоне мелькает обвинение.
— Срок маленький. Там и не человек был, а так, клетка, — цинично отзывается он. — Не переживай, — бросает и отходит к окну.
— Тебе совершенно все равно? — ошеломленно лепечу я.
— Нет, я лишь оцениваю ситуацию с позиции врача, — оглядывается на меня. — Ты ведь тоже медик, Агата. Будущий гинеколог. Мечтаешь им стать, — убирает руки в карманы, а я головой качаю и зажмуриваюсь, выдавливая слезы. Ни о чем я теперь не мечтаю. — Должна понимать, что и как с тобой произошло. И о развитии эмбриона все знаешь…
Приблизившись, не целует, а будто клюет меня в лоб. И тут же выпрямляется опять.
— Ребенка, — исправляю мужчину и, распахнув глаза, буравлю его зло.
Стиснув тонкие губы так, что их почти не видно становится на лице, Макар окидывает меня уставшим взглядом. И молча направляется к двери.
Догадываюсь, что означает этот его маневр. Мужчина поступает так, когда недоволен моим поведением. Оставляет меня одну, чтобы я «подумала» и провела работу над ошибками.
Но вместо этого я готова сорваться в рыдания. Прокричать: «Не уходи, молю!» — и попросить обнять меня.
Как же плохо.
— Макар? — сипло зову.
Не реагирует. Сталкивается на пороге с моей мамой, взволнованной, нервной, багровой от злости, переживаний и наверняка поднявшегося давления.
— Алевтина Павловна, вы вовремя. Передаю вам наше сокровище, — меняет тон Макар. — А я спешу в клинику.
И исчезает прежде, чем мама успевает что-то ответить. Она смотрит ему вслед. Кажется, молнии в него мечет.
— Мам, что врач сказал? — шмыгаю я носом, сквозь пелену слез с трудом различаю приближающуюся ко мне фигуру. Чувствую, как проминается матрас рядом.
И погружаюсь в тепло маминых объятий. Осторожных, чтобы больно мне не сделать, и бережных. Но не способных исцелить душу и тело.
Молчание…
Значит, все безнадежно плохо.
И я реву надрывнее.
— Девочка моя, тише, — поглаживает меня по макушке мама. — Давай медсестру попрошу, чтобы успокоительное тебе вколола? Доченька, — целует в висок.
— Нет, потом, — откидываюсь головой на подушку, пытаюсь сморгнуть соленые капли, но они нескончаемым потоком льются по щекам. — Скажи, что со мной? — упрямо зыркаю на мать.
Мягкие подушечки пальцев касаются щеки, поглаживают. Добрые глаза родительницы сужаются.
— Трубу сохранить не удалось, вторая воспалена, — проговаривает она честно. Знает, что ложью только хуже сделает. Не переношу и не прощаю подобное. — По-женски восстанавливаться некоторое время придется. Ты сложную операцию перенесла, моя храбрая малышка. Хорошо, что мне позвонила. Промедление… — обрывает себя на полуслове. Сама едва не плачет.
Впервые вижу ее такой сломленной. А еще осознаю, как же сильно соскучилась за месяцы нашей ссоры. Из-за Макара. Которого даже рядом со мной нет сейчас. Не было и ночью, когда все произошло. И если бы не мама…
— Промедление могло стоить мне жизни, — машинально заканчиваю ее фразу. Но не чувствую страха. Ничего не осталось. Лишь один последний вопрос, что раненой птицей бьется в голове: — Теперь я больше не смогу забеременеть? Я никогда не стану матерью?
Мама напрягается, мрачнеет, ведет ладонью по моему лбу, смахивая проступившую испарину.