Тройняшки не по плану. Идеальный генофонд (СИ)

Не понимаю, почему Туманов ведет себя по-хамски. Впрочем, это ведь привычное для него состояние. Вежливость — не его прерогатива.
— Всегда готов вам помочь, Агата, в знак старой дружбы, — Макар неожиданно переводит взгляд на меня. — А также уважения к вашей матери и особого отношения к вам лично, — улыбается сдержанно и, развернувшись, уходит в сторону своего кабинета.
Туманов долго смотрит ему вслед, мысленно расстреливая из автоматной очереди. Тем временем я наблюдаю за детьми, которые, пользуясь моментом, располагаются на кровати, с трудом умещаясь на краю, чтобы не касаться больной ноги Васьки. И начинают делить пиццу.
— Я попросила Адама побыть моим папкой, пока я не выздоровлю, — хвастается Васька, а я ушам своим не верю. Ошеломленно смотрю на задумчивого Туманова и задерживаю дыхание, начиная обратный отсчет.
Только бы не взорваться.
Не в больнице. Не при детях.
— Ого! — ревниво тянет Ксюша. — А нам можно тоже? — умолкает в ожидании ответа, а черный взгляд Макса летит в нашу сторону.
Адам отвлекается от главного врача — и я перехватываю его взгляд. Смотрим друг другу в глаза долго, пристально, буквально превращая в пепел. Мрачнеем одновременно.
Каждый думает о своем, но буря внутри кипит одинаковая. Плещется, обжигает и… ранит.
— Так, что происходит? — шипим мы друг на друга практически в унисон.
  
Глава 18
 
Адам
Она смеет спрашивать, что происходит? И смотреть на меня при этом так злобно, будто я жестко накосячил? Где у Агаты режим грозной мамочки отключается? Ее саму впору по попе отшлепать за неадекватное поведение! И сейчас я на грани того, чтобы сделать это прямо в больнице. При всех.
Я, между прочим, полночи с ней возился, на руках таскал, так еще от ее агрессивных родителей целым и невредимым выбраться пытался. О Васене позаботился.
А остаток времени дома провел с телефонной трубкой под ухом. Стойко выдержал сказку про принцессу и дракона, даже вставлял сонное "угу" в паузах, но вырубился под утро на заунывной колыбельной. Со стороны Васьки это было весьма коварно. Ликвидировала меня в две ноты.
Благо, пожалела и позволила поспать. Минут десять… А потом опять звонок, писклявый голос медсестры — и я на автопилоте полетел в больницу. Потому что Василисе нужна была помощь с переездом с обычную палату. Так при этом я еще и радовался, как идиот. Нет… Скорее, как настоящий отец. Что странно, непривычно и… наверное, неправильно.
— Это такая игра, зайки, — Агата продолжает уничтожать меня презрительным взглядом, но ее голос при этом звучит нежно. Она прикрывает глаза на секунду, подавляя эмоции, протяжно выдыхает через сложенные трубочкой губки — и растягивает их в улыбке. Только после этого поворачивается к детям: — Все понарошку. Несерьезно, — лепечет игриво. — Попрощайтесь с дядей Адамом, его смена закончилась. Нужно позволить ему отдохнуть, согласны?
— Пока, Адам, — машут мне ручонками тройняшки. Вымученно улыбаюсь им в ответ, поднимаю ладонь и головой качаю неопределенно.
— Я не устал, — бубню тихо, чтобы слышала только Агата. — Или мешаю тебе с главным заигрывать?
Получаю в ответ черный взгляд-выстрел, с разбушевавшимся огнем на дне преисподней. Парирую ненавистной ею кривой ухмылкой. И закашливаюсь от резкого толчка ладошкой в грудь. Откуда столько силы в хрупкой на вид женщине? И какого черта она выплескивает свой гнев на меня?
Сама пять минут назад с врачом в коридоре зажималась вместо того, чтобы к дочери больной спешить. Я еще гадал, почему Агата опаздывает. А у нее, оказывается, «дела неотложные». Срочно себя выгодно пристроить надо? Стерва легкомысленная, как все бабы. И меня виноватым в чем-то выставить пытается.
Нагло перехватывает мою поднятую руку, специально со всей дури врезается ногтями в ладонь — и выводит меня из палаты. На ходу кивает медсестре.
— Будьте добры, побудьте пару минут в палате, — ее просьба звучит строго, как приказ. И девчонка в голубом медкостюме не рискует ослушаться. Бросает свои дела и скрывается за дверью с детьми. — А ты мне сейчас же объяснишь, что ты здесь делаешь и чего добиваешься… — шипит на меня нахалка, но я накрываю ее вредный ротик свободной ладонью. Впиваюсь пальцами в пылающие щеки.
 
Боковым зрением замечаю, как открывается дверь кабинета главного, — и толкаю фырчащую Агату в противоположном направлении. Будто подсознательно защищаю свою добычу от другого хищника. Прячу от конкурента, мать его.
Затащив чертовку в одно из помещений, наваливаюсь на дверь плечом. Оглядываюсь мельком и, убедившись, что вокруг нет никаких свидетелей, кроме горы сложенного больничного постельного, я отпускаю Агату. Вот теперь она может орать на меня — в подсобке вряд ли кто услышит.
Но стоит ей разомкнуть губы, как я сам иду на опережение.
— Ты не офигела, дорогая? — предъявляю ей таким тоном, будто мы лет десять женаты. Однако мне плевать. Я мучаюсь от недосыпа, головной боли, голода и, черт возьми, какого-то паскудного жжения в груди.
Горит все внутри. Будто лука с болгарским перцем переел — и изжога от непереносимости этих продуктов внезапно накатила. Но нет. Все из-за того, что я Агату с тем павлином застал.
Бесят оба!
Прищурившись, раздраженно смотрю на взбудораженную чертовку. Наблюдаю, как кусает и нервно облизывает пересохшие губы. И не знаю, чего хочу больше: поцеловать ее или удавить собственными руками.
Если кто и должен объясняться, то точно не я!
— «Спасибо» твое где? Как минимум, — рявкаю зло. — Я жду, — упираюсь кулаком в стену возле ее головы и ловлю растерянный взгляд.
Угольно-черные длинные ресницы опускаются, кончиками слегка касаясь пунцовых щек, — и тут же взлетают вверх. Теперь уже влажные. На бархатной коже, которую так хочется погладить, остаются две едва заметные слезинки, дрожат и срываются вниз. Белоснежные ровные зубки беспощадно сдавливают нижнюю губу.
И я ослабляю кулак. Протягиваю руку к невероятно красивому лицу, очертив овал, двигаюсь вниз. Нажимаю большим пальцем на подбородок, заставляя Агату перестать истязать себя.
Ярость мгновенно выветривается, а напряжение между нами спадает.
— Ты прав, я действительно благодарна тебе за вчерашнее… — покрасневшие глаза устало смотрят на меня. И я наконец-то замечаю, насколько Агата разбита. Я старался обеспечить ей нормальный отдых, но разве возможно это, если ее ребенок в больнице?
Спускаюсь пальцами по тонкой шее вниз, ласкаю подушечками острую ключицу, а сам не прерываю зрительного контакта с чертовкой. Словно потерять ее боюсь.
Меня заводит, когда она злится. Нравится, когда сдается и смягчается.
Однако это раскромсанное состояние, которое я наблюдаю сейчас, мне хочется срочно прекратить. Только не знаю, как.
— И я… погорячилась, наверное. Зная Ваську, я могу предположить, что история с «папочкой» произошла спонтанно и по ее инициативе, — шикарная грудь приподнимается и вздрагивает, выбивая из легких судорожный всхлип. — Но… — Агата зажмуривается, подавляя плач.
— Агата, тише, прекрати, — я не приказываю. Скорее, умоляю.
Обычно у меня одна реакция на женские слезы — развернуться и уйти. Потому что они лживые, ненастоящие. Бабское средство влияния на мужиков. Я четко усвоил это, поэтому никогда не поддавался.
Только не в этот раз.
Очередной жалобный стон Агаты ломает нас обоих.
Обхватив горячие щеки ледяными ладонями, прижимаюсь к ее лбу своим. Затаив дыхание, ловлю лихорадочные всхлипы — не двигаюсь практически.
Я не умею успокаивать баб, черт возьми! Проще свалить, чтобы не видеть заплаканного лица Агаты. Но почему-то не могу. Вместо этого невесомо касаюсь губами выступающей скулы.
Не понимаю, откуда во мне вдруг эта разрушительная слабость? Наверное, все проблемы от недосыпа и недо… недостатка женского внимания в последние дни.
— Ты не понимаешь, чем грозит такая, на первый взгляд, безобидная игра, — хмурится Агата, опускает голову и убирает мои руки.