Училка и мажор (СИ)

Паника стучит молотом в висках, а во рту образовывается сахара. Мне страшно, так страшно, что хочется вернуть время вспять сесть и допить тот чай, от которого меня тошнило.
В голове кричу «Рустаааам», но слишком поздно.
  
46. Правда бывает болезненной, так лучше жить в неведении?
 
ГЛАВА 46
БЕЛЫЙ
Меня бесит, что он имеет хоть какие-то дела с моей женщиной за моей спиной. По факту бесит, я ему не доверяю и не хочу, чтобы он даже смотрел в ее сторону, не то, чтобы там что-то решал или лишний раз маячил. Баста! Я и не думал, что меня может обуять такая злость, что меня настолько сильно накроет, что аж в горле пуль стучать будет от нервов, сковавших тело. Не думал и не гадал, а когда все обрушивается, я не нахожу ничего лучше, кроме как выпустить зверя на волю и позволить ему чувствовать это. Просто позволить ощутить весь глобальный пиздец, что свалился мне на голову.
Иду к финику, нет, несусь к нему, а сам параллельно звоню Белову, чтобы точно знать, куда ехать.
—Ты где? — без приветствия кидаю злобно, в ответ звучит сдержанный смех, раскатистый.
—Ясно, ты уже в той кондиции, чтобы поговорить. Я боксирую в знакомом нам с тобой клубе.
Че? Он поехал к крестному? Да ладно, неужели помирились? Знать бы еще, чего поругались, было бы бесценно, хотя чего там знать, просто мой батя мудак, на этом, пожалуй, можно и закончить причины для ссор. Но не для этих двух, которые знали друг друга с пеленок, причина «мудачетсво» точно не причина, и если они на целый год затаили друг на друга обиду, то дело пахнет жареным, паленым, сожженным.
Ну ладно, тем лучше. Сразу получит в табло по-профессиональному.
В самые короткие сроки добираюсь до нужного места, паркуюсь и захожу внутрь, а там стоит мэр и боксирует на груше, рядом с ним крестный, о чем-то вещает ему. То есть проблем в раю больше нет?
Увидев меня, Ваха хмурится, кивает на свободный ринг и указывает на перчатки, но я не вижу и не слышу сейчас ничего, точечно у меня одна лишь цель — Белов.
—Ты какого хера без моего ведома с моей женщиной какие-то дела имеешь, а? Ты не смей к ней вообще подходить! — толкаю мэра со спины, а он резко разворачивается. Взгляд спокойный, словно ничего не происходит, в то время как меня выворачивает наизнанку. Мне это чертово спокойствие уже поперек глотки стоит, особенно когда меня, например, разрывает на части от гнева.
Белов снимает перчатки, поднимает на меня взгляд и также спокойно отвечает:
—Если бы я все проблемы решал, как ты, то сейчас я бы не был там, где я есть. Предлагаю спокойно поговорить.
—Я не хочу тебя видеть. Но сейчас ты выслушаешь меня и зарубишь у себя на носу, что Василиса — это моя, бля*ь, зона ответственности, и не смей тыкать свой нос, куда тебя не просят, ясно тебе? Увижу просто рядом с ней — переломаю ноги, будешь на коляске на работу ездить, — подхожу ближе и толкаю мэра в грудь, а тот в ответ только смеется, хрипло и надсадно.
—Давай пари, если на ринге победишь ты, так и быть, я больше не буду вторгаться в твою жизнь и жить Василисы. Если я уложу тебя на лопатки, то после мы поговорим нормально и без прикрас. Что скажешь, сын?
—Не смей называть меня сыном и не смей ставить мне условия, ты не имеешь никакого права на это! — шиплю, тыкая пальцем в грудь.
Разворачиваюсь и ухожу, но в спину летит ядреное:
—Испугался? Бывает. Все мы знаем, что я лучше в этом деле. Ученик пока не превзошел учителя.
Останавливаюсь. Меня нельзя брать на слабо, никогда нельзя, потому что я тогда срываюсь, окончательно теряю себя, чтобы доказать в первую очередь самому себе, что мне не слабо.
—Ты будешь полировать пол, — выплевываю, беря у Вахи перчатки.
—Вы как в детском саду, еще выясните, кто дальше писает в горшок, — недовольно бурчит мужчина, пока я скидываю с себя верхнюю одежду, устремляясь на ринг. Совсем как раньше. Мы ведь так и проводили субботние вечера, ставили удары, тренировались, отжимались от пола. Приходится насильно вытолкать эти воспоминания из памяти.
 
—Выпусти пар, тебе полегчает, — Белов заходит на ринг и раздает никому ненужные советы. Зрение становится каким-то точечным, я вижу одну цель, натягивая на руки перчатки.
—Пошел к черту со своими советами.
Прямо сейчас я против воли все равно делаю то, чему он меня научил, потому что я охереть какой хороший ученик. Удар, еще, еще. Либо я и правда так хорош, либо он просто позволяет мне метелить его морду, на которую так ведутся бабы. Хук правой прилетает мне в ответ быстро. Недолго музыка играла, зрение на пару минут меня подводит, но я вовремя отражаю очередную атаку и даже наношу удар. Последующие слова вылетают изо рта самопроизвольно:
—За то, какой ты мудак. За маму, — очередной удар, который отражается Беловым мастерски, но я тоже не лыком шит.
—Ты имеешь право, как сын своей матери, ненавидеть меня. Но что насчет меня? Я не убивал ее, и я твой отец, моя точка зрения не в счет?
Очередной удар прилетает по челюсти, сильно, но мне даже приятно.
Меня откидывает в сторону, но я встаю обратно в стойку.
—Она мертва, а ты живешь и продолжаешь радоваться этой жизни, так что да, не в счет. У меня нет отца!
—Ударь меня сильнее, как тебе хочется, только на самом деле ты понимаешь, что твоя злость на меня не имеет смысла, твою мать все равно не вернуть, а я не причастен к ее гибели, потому что я, бля*ь, от этой гибели ее спасал столько раз, что пальцев на руках и на ногах не хватит пересчитать! Если бы не я, не было бы и тебя! Вот и знай теперь правду, что ты живешь только благодаря мне и тому, то я вовремя явился в больницу и увез ее с аборта! Ненавидь меня за то, что я тебя слишком люблю!
* * *
Мир словно останавливается. Я застываю на месте, прокручивая слова отца снова и снова. Дышу тяжело, он тоже. Взгляд не сводит с меня.
Что от только что сказал?
—Ты лжешь, — резюмирую его бред.
—Ты ведь знаешь, что нет, — хмурится и изгибает черную бровь. Вся его поза сейчас — протест.
Я стягиваю с себя перчатки, устало сажусь на ринг и прикрываю лицо руками. Господи, это неправда. Просто он снова пытается выйти сухим из воды, но есть в этом и другая сторона — Белов никогда не лжет, он может не рассказать, но правда всегда у него во главе стола.
—Она меня любила, она бы никогда… — шепчу не своим голосом, вообще не верится, что мы сейчас на полном серьезе обсуждаем это. Моя мать никогда бы…даже не подумала бы о таком.
—Она тебя любила, верно. Ты для нее стал центром вселенной, вокруг которой она вращалась. Но есть очень много того, чего ты не знаешь, и чего я бы не хотел, чтобы ты узнал. Но раз иначе у нас не получается, я вынужден сказать тебе то, что могу. Или должен, чтобы сохранить своего сына. Если ты думаешь, что жить в мире, где твой ребенок тебя ненавидит — это круто, то ничерта подобного.
Вокруг нас становится слишком тихо. Я поднимаю голову и понимаю, что в зале мы одни. Ваха ушел, вместе с ним ушли и те немногие, что тренировались в общем зале. Сейчас мы тут одни. Мэр протягивает мне руку, но я, чертыхаясь, поднимаюсь сам. Бровь саднит и губа тоже, расхерячил знатно.
Встаю лицом к лицу и проговариваю по слогам:
—Почему я должен тебе верить?
—Потому что я твой отец, ты можешь попробовать меня выслушать, — Белов стягивает перчатки, идет к стойке и берет два полотенца, одним вытирается сам, а другое вручает мне, а потом указывает на барную стойку, что стоит недалеко от ринга. Ноухау от Вахи, сначала подраться, потом нализаться — все проблемы решены, и что самое смешное, за этим сюда и приходят.
Белов подходит, берет бутылку дорогущего виски и разливает в два бокала.
—Начну с того, что в своей жизни я любил только раз, и это не твоя мама, — он бросает на меня печальный взгляд, а затем делает жадный глоток янтарной жидкости.
—Открыл Америку через форточку, — хмыкаю, откидываясь на барном стуле. Глоток, и обжигающая жидкость скользит по горлу.