Обрученные с Югом

— Здесь хорошо. — Фрейзер вгляделась в сумрак столь густой, что даже пламя очага едва проницало его. — Мне очень нравится, правда.
Мы со Старлой невольно рассмеялись. Даже у Найлза на губах появилась слабая улыбка.
Фрейзер не ожидала от нас такой реакции. Она смутилась. Нервничая, сняла сапфировое кольцо с пальца на правой руке, потеребила, снова надела.
— Вы не поняли меня, — начала она. — Я хотела сказать, что здесь необычно. Настоящая экзотика. Дом на берегу ручья.
Мы со Старлой снова истерически расхохотались, заглушая шум потока за окном. Большие уродливые тени запрыгали на стене. Атмосфера стала еще более напряженной и разобщенной. При этом моя досада на Найлза неуклонно росла. Мне казалось, что этого тихоню перехвалили.
— Когда приезжает рекламный автофургон? [119] — спросил я, лишь бы нарушить молчание.
— Зачем вы приехали? — вопросом на вопрос ответил Найлз.
— Услышали, что сейчас самое время для путешествий в горы. Разгар сезона. Красивые снегопады. Роскошные отели. Великолепное обслуживание. Пуховые матрасы. Горячий душ. Сауна. Задушевные беседы у камина со старыми друзьями.
— Мы хотим, чтобы ты вернулся с нами, Найлз, — вмешалась Фрейзер. — Нам тебя не хватает.
— Ну, твоя семья всегда может на меня рассчитывать, — ответил Найлз. — Потому что я люблю тебя.
В ответ на эту реплику Фрейзер обняла Найлза, притянула к себе и стала гладить по волосам с нежностью, которая тронула меня. В разбитое окно ворвался ветер, заставив нас ближе придвинуться к огню. Я подбросил в него еще несколько поленьев.
— Найлз, я не позволю им даже пальцем тронуть тебя, клянусь, — говорила Фрейзер. — Я задала Чэду такую трепку, когда он рассказал, что произошло. Родители ужасно расстроились из-за того, что я решила уйти из дома. Чарлстонское общество бывает жестоким, а они этого не понимают. «Миддлтонская ассамблея» почти загнулась двадцать лет назад. Все их церемонии тоску наводили, никто не хотел в нее вступать. Был год, когда приняли всего девять новых членов. И вот кому-то пришла в голову идея: назначать двоих в качестве шутов. Найлз, мои родители всегда были недовольны, что мы с тобой встречаемся. Для тебя ведь это не секрет. Если ты уедешь из Чарлстона, ты сделаешь им подарок.
— Все это очень славно и трогательно, — прервала Старла. — Но я хочу писать.
— Возле второго дома уборная, — сказал Найлз. — Там и газета есть.
— Я хочу писать, а не читать.
— Да, сразу видно, что ты давно не была в горах. Ладно, пойдем, я провожу тебя.
Когда Найлз вернулся со Старлой, мы с Фрейзер рассказали ему все, что случилось после того, как их с Тревором подвергли остракизму. Он посмеялся над рассказом о троюродном дядюшке в грузовике. Одно воспоминание потянуло за собой другие, и вот Найлз уже захвачен ими. Вскоре в избушке слышался только голос Найлза. Думаю, наш приезд расшевелил что-то у него в душе, что-то глубоко спрятанное, и он решил выговориться, сидя в темноте у огня. В тот вечер его душа ожила и, как бабочка к огню, устремилась к свету, к ясности. Он рассказал нам историю своей жизни, которую не знала до конца даже Старла.
Он родился в том самом доме, где мы сидели. Его тринадцатилетняя мать по имени Брайт зашла в гости к своей матери, и тут у нее отошли воды. Ее муж, крепкий, широкоплечий парень, работал санитаром в психиатрической больнице Эшвилла и редко бывал дома. Послушав проповедь священника, новорожденного назвали Найлзом в честь реки [120] из Библии. Когда через год родилась Старла, ее назвали в честь Вифлеемской звезды, [121] которая зажглась при рождении Иисуса.
Когда Найлз родился, его бабушке было двадцать семь лет, она была повитухой. У Найлза было два дяди, оба угрюмые и работящие, они жили в двух средних домах. Сыновья дедушки Найлза, Пикерилла, гнали лучший кукурузный самогон в округе, и их имена значились в тюремной регистрационной книге. Мать Найлза была очень славной. Когда родилась Старла, она заплакала от радости — у нее никогда не было игрушек, а теперь был полный набор кукол: и мальчик, и девочка. И Найлз, и Старла сходились в том, что мать обожала их и баловала без меры, как и бабушка. В семье никто не умел ни читать, ни писать, но вечерами не скучали — развлекали друг друга охотничьими небылицами, байками о драках и раздорах между семьями. Дядя Фордхэм играл на банджо, а они пели старые церковные песни или песни горных индейцев, которые передавались из поколения в поколение и придавали особый вкус их трудной жизни.
 
Об отце у Найлза сохранилось мало воспоминаний, и ни одного доброго. Во время своих редких наездов домой он напивался вдрызг и угрожал, что переловит всех, как форель, и зажарит на завтрак.
— Ничего, мы пока живы, — сказала Фрейзер, все сели потеснее, а я подбросил дров в огонь.
Отец нещадно бил мать, и дядья прибегали, чтобы защитить ее. Найлз помнит ужасные, зверские крики над ручьем. Обычно отец оставался на выходные, а потом уезжал на попутке в Эшвилл. Его приезды становились все реже и реже, чему Найлз со Старлой были очень рады. Их мать Брайт разводила пчел и очень неплохо зарабатывала, горшки с ее медом продавались в магазинах повсюду, даже в Роли. Держали двух коров, которые снабжали их маслом, молоком, сыром, а на мясо разводили свиней. Бабушка прекрасно готовила. По воскресеньям брали мула, запрягали в тележку и ехали за две мили в Чимни-Рок, в божью церковь. После службы обедали в церковном дворе, общались с людьми.
— Ребенком не понимаешь, счастлив ты или нет, — сказал Найлз. — Мы со Старлой жили своей детской жизнью, но прекрасно знали, что нас любят, балуют, о нас заботятся. Мама твердо решила, что мы получим образование, первые в семье. Ужасным горем было потерять ее, мы долгие годы не могли оправиться от этого. Так бывает, когда ты счастлив, но какая-то злая сила вдруг отнимает у тебя все.
В очередной раз из города приехал отец. Найлз не знает его имени, потому что они со Старлой звали его папой, а мать — «любимым», «дорогим» и тому подобными словами. Отец привез бумаги, составленные адвокатом, о том, что он подает на развод. Он хотел, чтобы Брайт поставила в этих бумагах крест, тогда он сможет жениться на другой женщине. Брайт пришла в бешенство, побежала к матери, схватила отцовское ружье из шкафа и вернулась обратно. Тут она увидела спину своего мужа — он улепетывал со всех ног, а за ним гналась свора собак, которые несли охранную службу, предупреждая о появлении чужих на дороге. Мать побоялась задеть собак и разрядила ружье в ручей, просто чтобы попугать сукина сына — пусть как следует подумает, прежде чем сунуться к ней второй раз. Брайт затаила обиду, Найлз это прекрасно чувствовал сердцем, хотя Брайт ни разу не сказала дурного слова об отце. В их семье такое не было принято.
Через несколько месяцев отец умер в Эшвилле. Приходскому священнику позвонили из Эшвилла, он сел в машину и отправился к Уайтхедам сообщить плохую новость. Мать зарыдала, и преподобный Грабб предложил отвезти семью на похороны, его предложение было с благодарностью принято.
— В самой лучшей воскресной одежде мы стояли на дороге в Эшвилл и ждали, когда священник заберет нас, — рассказывал Найлз.
Из родственников их сопровождала только бабушка, дядья придерживались мнения, что этот человек менее достоин их присутствия на похоронах, чем сука, больная чесоткой. Дорога в Эшвилл состоит из крутых поворотов, и Старлу с Найлзом тошнило.
— Моей маме, на ее деревенский вкус, церковь в Эшвилле показалась чересчур нарядной. Мать никогда не сталкивалась с пресвитерианами. [122] Волнуясь, они с бабушкой нарисовали в книге посетителей неровные кресты и прошли вперед, чтобы посмотреть на тело.
Рассказывать дальше Найлзу было очень тяжело. Он придвинулся поближе к огню и только затем продолжил.