Цена империи. Фактор нестабильности (СИ)

И тут дверь кабинета открывается, вот чертовщина! Я же приказывал никого не пускать. Витте бы и не пустил, а как нету Сергея Юлиевича, так и бардак! Эти его заместители что-то расслабились. Из-за того, что курю, повернувшись к окну, не вижу, кто вошел, но, почувствовав нежные руки на плечах понял, что её-то и Витте не остановил бы.
— Ты слишком много куришь, дорогой!
Я целую руку Ольги в ответ.
— Ты опять переживаешь ТОТ день?
Утвердительно киваю головой. Вот такой у нас диалог получается чаще всего.
— Мне надо бы с тобой поговорить. Это важно…
А куда я денусь? Встаю, подвигаю Ольге кресло, нажимаю звонок. Ольга в это время любит выпить чайку, так чего уж… чай на двоих и прошу приготовить. Как только нам принесли требуемое, как государыня принялась снимать с меня стружку:
— Микаэль, ты долен меня послушать. Этот год.. ты себя гробишь! Так ведь нельзя! Вспомни, когда мы были на Кавказе у тебя было тоже много обязанностей, но ты имел время и на семью, мог выбраться на отдых. А что сейчас? Ты забыл про выходные! Даже в воскресенье, после службы, ты идешь к своим бумагам. Ты понимаешь, что так нельзя?
— Понимаю…
Уф… удалось слово вставить!
— Пообещай мне, что будешь больше отдыхать и проводить времени в семье!
— Обещаю… (второе слово удалось вставить, процесс идёт!)…
— Нет, ты не так обещаешь, ты просто пытаешься меня успокоить и отмахнуться от моих тревог. Микаэль!
Вот зараза, если уже называет меня Микаэлем, дело швах. Это значит, что она настроена решительно и раздражена. Так просто отбрехаться у меня не получиться.
— Обещаю!
Третье слово прозвучало уже тверже.
— Ну вот видишь, можешь же быть паинькой! Когда мы последний раз вместе ходили в театр? Скажи мне?
— Сегодня в Мариинском театре премьера «Орлеанской девы» Чайковского. Ты — приглашена.
— Микаэль! Не шути так… Что на самом деле? Я же совершенно не готова? У меня же нет платья для похода в опера’… Так мы точно идём? Точно! Тогда я побежала…
Ольга поцеловала меня в лоб и умчалась, подобно тайфуну, вот только к чаю так и не притронулась. А мне настроение сбила. Меланхолическое. В общем, пойду-ка я, постреляю! А то как-то эти все мерихлюндии меня достали. Хорошо, что еще Сандро с его язвительными подколками на занятиях. Так что немного спустим пар в хорошо приспособленном для этого помещении. Не могу понять почему, но стрельба меня действительно успокаивает.
Чем хорошо быть императором, так тем, что твоя ложа в опере никем не занята! Так что вместе с семейством расположились мы довольно-таки комфортно. Ширинкин опять дулся, но не сильно, вообще-то всегда просил сообщать о таких выходах в свет заранее, хотя бы за сутки, но тут у меня семейные обстоятельства, так что пришлось его мальчикам побегать. Удалось отстрел Романовых прекратить, но тут такое дело… Лучше перебдеть чем недобдеть.
Расположился в ложе с Ольгой и детьми. Старшими. Сандро от оперы отлучил за выдуманную провинность. В общем, поддерживаю имидж «не самого любимого сыночка». Попросил до начала премьеры композитора зайти в царскую ложу. Конечно же, Пётр Ильич не отказался. Он заметно нервничал, все-таки премьера! Впрочем, рассказал о планах, собирался в турне по Европе, где ему предстояло дирижировать собственными произведениями. Благодарил за награду и финансовую помощь, посетовал немного на цензуру, из-за которой ему пришлось несколько раз переделывать либретто, в общем, обычный светский разговор с обычным гениальным композитором. Когда он ушёл, успел шепнуть Ольге, что искренне завидую Чайковскому: не знаю, сколько будут помнить меня, а вот его музыка — это навечно! Умная женщина ничего не сказала в ответ, но посмотрела на меня очень и очень внимательно. Ну да, Штирлиц как никогда был близок к провалу. Характерно, что будучи столь известным музыкантом, Петр Ильич никогда не был богат, всегда нуждался, много работал именно для того, чтобы чувствовать себя более-менее обеспеченным человеком. Гениальный Моцарт умер от голода. Ладно, надо будет Чайковскому еще какую-то премию выписать — мне не жалко, ни орденов, ни денег. Ибо Пётр Ильич — наше национальное достояние.
 
Я говорил вам, что терпеть не могу оперу? Не говорил, бывает. Я ее действительно терпеть не мог. На балет пойти еще куда ни шло, а вот на оперу… Не мое это! Я даже на самые-самые разрекламированные мюзиклы не ходил. А зачем? Помню, мне попалась видеокассета с мюзиклом Чикаго — американским, конечно же, при этом песни шли подстрочником и слушал я это в оригинале. Это где Ричард Гир вокалом не блистал, но ничего не портил. Был впечатлен. Через месяц попросил на том же прокате кассету еще раз — решил впечатлить гостей. Ага! А там наложили музыку из нашего отечественного передела. И когда Филя перекрывал Гира, это было отвратительно… Не тот типаж по голосу. Пусть даже поет красиво и правильно, и в ноты даже попадает. Но не то… весь флер от фильма исчез.
Если же говорить честно, то опера Чайковского мне понравилась. Не так, чтобы я писался в кустах от восторга… но понравилась! Говорят, что критики ее не слишком-то оценили… посмотрим, какова будет критика после того, как сам император аплодировал стоя, причём долго и настойчиво! А вообще-то я оценил и работу дирижера, Эдуард Францевич Направник был, как всегда, на высоте! Еще очень приятно удивили голоса Васильева 3-го, Стравинского (отца известного композитора) и Вильгельмины Рааб. В любом случае, аплодировал я искренне. Да и присутствовал при историческом (с точки зрения искусства) событии — премьеры оперы самого Петра Ильича Чайковского! Занавес!
  
Глава двадцать четвертая. Ваше кадетское высочество
 
Глава двадцать четвертая 
Ваше кадетское высочество 
Санкт-Петербург. Морской кадетский корпус
24 марта 1882 года
Ни минуты для личного счастья, всё отчизне! 
(из к/ф «Гардемарины, вперёд!») 
Великий князь Александр Михайлович (Сандро) 
В Морском кадетском корпусе очередной день подходил к концу. Вечерний чай был давно уже выпит и желающие могли ложиться спать, хотя до обязательного отбоя оставался ещё час. Кадет четвёртого курса Александр Романов вернувшийся из города, куда он, как и прочие его товарищи, не имеющие штрафных отметок, мог ежедневно уходить после окончания занятий, сидел, откинувшись на спинку стула, прикрыв глаза и со стороны могло показаться, что он задремал. На самом деле он занимался анализом прошедшего дня, вспоминал события, встречи, разговоры. В идеале, данная методика предполагала ведения дневника, чем кстати занимались многие Романовы на радость историкам грядущего. Но в его случае, делать записи было бы рискованно даже в родительском дворце, а уж в Корпусе, это было невозможно по определению. Но внезапно, он ощутил чувство полной расслабленности, комфорта и безопасности. Стены зданий, как и люди дышат, они могут впитать в себя сырость или дурной запах. Но если отойти от сугубо материалистических позиций, то нельзя отрицать того, что слова, эмоции и даже мысли людей, кои годами круглосуточно живут или работают в доме, навечно оставляют свой след. Сандро попытался максимально раскрыть своё сознание и понял: его, а точнее ИХ наконец по-настоящему приняли и сочли своими. И сей вердикт вынесла, не строгая экзаменационная комиссия, но сам Корпус. Если юношеская составляющая объединённого сознания сочла сие за промысел Божий, то часть, принадлежащая академику по привычке, попыталась подвести под научную платформу. Но затем Коняев признал бесполезность этой попытки и просто отдался воспоминаниям о последних двух лет жизни в XIX веке.
Среди более или менее значимых эпизодов не последнее место занимал процесс сдачи вступительных экзаменов и экстернат за два курса в Морском училище, то бишь корпусе, ибо волею попаданцев это переименование произошло лет на десять раньше, чем в реальной истории. «Как родная мать меня провожала, как тут вся моя родня набежала…». Именно такими словами пролетарского поэта Демьяна Бедного, по мнению Великого Князя Александра Михайловича, можно было описать обстановку, коя подобно наводнению постепенно заполняла Ново-Михайловский дворец. Эпицентр же сего катаклизма находился в личных апартаментах его достойной матушки, ибо она решительно не понимала и не принимала стремление её любимого Сандро пойти учиться в Морской корпус. Ольга Фёдоровна может и не слишком разбиралась в античной философии, но зато отлично помнила слова греческого мудреца Анахарсиса: «На земле существуют три вида людей: живые, мертвые и те, кто плавает по морю». И, естественно желала его видеть только среди первой категории. После страшного взрыва в Зимнем дворце, который уничтожил большую часть Романовых, а ей и супругу принёс императорские короны, у неё появился лучик надежды на то, что сын передумает. Тем паче, что Сандро едва не утонул и долго лечился. Для достижения успеха Ольга Фёдоровна даже заручилась поддержкой профессора Манассеина, и уговорила его намекнуть мужу о нежелательности для их сына военно-морской карьеры, естественно по состоянию здоровья.