Отцы наши

Иногда Малькольму было проще делать вид, что с братом произошла резкая перемена, что тот человек, который убил свою жену и детей, — это не тот человек, с которым Малькольм вместе вырос. Он пытался думать об этом так, как другие островитяне, — как о громе среди ясного неба, как о временном помешательстве, — все это удобные фразы, которые упаковывали произошедшее в более приемлемую форму. Но Малькольм знал, что не предвидеть случившегося — это одно, а удивляться ему — другое.
Он, к примеру, всегда замечал, что с Джоном мальчики были необычно тихими. Они вели себя по-другому, глупее и более по-детски, когда отца не было рядом, но перед Джоном они странным образом застывали, как будто стараясь и не дышать. Малькольм однажды поделился этим с Хизер, а она ответила, что Джон — строгий отец, но в этом нет ничего плохого. Во всяком случае, не похоже, чтобы он бил их. Но Катрина тоже всегда посматривала на Джона, вспоминал Малькольм. Даже когда она с кем-нибудь разговаривала, ее взгляд время от времени обращался в сторону мужа. Это, конечно, было не совсем нормально — быть такой настороженной с собственным мужем, однако Малькольм никогда не мог облечь это в слова, чтобы рассказать хотя бы Хизер. Джон тоже следил за Катриной, но его наблюдение было по своей природе другим. Малькольм и это видел. Он видел достаточно. Жестокий парадокс состоял в том, что предупреждения появились только после самого события, только оно обнаружило, что они значили. Должно было случиться худшее, прежде чем Малькольм смог расшифровать знаки, замеченные давным-давно. Но когда предупреждение появляется только потом, это никакое не предупреждение.
Малькольм даже и не подозревал, что у брата была двустволка. Зачем вообще бухгалтеру ружье? А ведь Джон обзавелся им много лет назад, как позже выяснилось, вскоре после того, как вернулся на остров. К стене его кабинета был прикручен оружейный сейф. Малькольм никогда его не видел, он вообще раньше не бывал у него в кабинете. Он не мог себе представить, зачем Джон утруждал себя получением разрешения на ружье, а затем все время продлевал его. Отец учил их стрелять давным-давно, на крофте, но у Джона плохо получалось, он не попадал ни в жестянку, ни в кролика. Ему были нужны более близкие мишени, думал Малькольм.
Наконец, вскоре после десяти, раздался звук входной двери, и вот в прихожую вошел Томми, бледный и дрожащий. Малькольм постарался скрыть свое облегчение практическими хлопотами. Он слышал, как предлагает Томми одеяло, предлагает ему какао, грелку. Но он хотел сказать совсем другое. В любом случае от всего этого Томми отказался.
На следующий день рано утром Малькольм позвонил Роберту и предупредил, что сегодня не придет работать на ферму. Не очень хорошо, соврал он, — от лжи во рту осталось странное ощущение. Он сделал себе чашку чая — опять этот чай! — и снова стал ждать.
Когда Томми пришел на кухню, Малькольм произнес: «Привет. Отдохнул?», а Томми ответил: «Да» — и пошел ставить чайник.
У него не был вид человека, который много спал.
— Чувствуешь себя хорошо? — спросил Малькольм.
— Да.
Томми молча ждал, пока закипит чайник, сделал себе чай и принес чашку к столу. Он прихлебывал его, ничего не говоря.
Малькольм не знал, как выбраться из этого тупика. Он никогда не умел наводить мосты между собой и другими людьми, и больше не было Хизер, чтобы ему помочь. Он представил, как она наблюдает сейчас за этой сценой. «Вы, мужчины, — брюзжала бы она. — Вы, мужчины, никогда не можете друг с другом поговорить».
Нет, потому что их никто не научил этому. И все-таки Малькольм никогда не чувствовал себя вполне мужчиной. У него всегда было стыдное ощущение уловки, как будто его вот-вот разоблачат. Наружность его была правильной, в этом отношении отец всегда одобрял его — его рост, силу, твердость и умение обращаться с крофтом. Но в глубине души Малькольм никогда не знал, чего от него ожидают. Он был чувствительным; однажды Хизер отметила, что он слишком глубоко обо всем задумывался. Она сказала это нежно (возможно, лишь с легчайшим оттенком раздражения), но Малькольм был уязвлен. Он почти смутился, как будто его застали за чем-то недозволенным. Хизер была во многих отношениях более мужественной, чем он, со своей прямотой и прагматизмом, со своей способностью выбрасывать ненужное из головы, просто продолжать жить. (Но когда нужно, она умела говорить искренне. Она могла сказать: «Это меня обижает» или «От этого я счастлива». Она могла сказать: «Я люблю тебя».)
 
Малькольм знал, что в нем много животной смелости, физической силы, которую обожал его отец. Он боролся с бурей и без жалоб работал морозными ночами, но, хотя и прожил на земле более шестидесяти лет, был уверен, что ему не хватает моральной смелости. Ему казалось, что он видит в брате мужественность, которой ему самому не хватало: Джон был сама решительность и целеустремленность в том, в чем Малькольм был слабым и неуверенным. Но Джон был маленьким и худым, и отец называл его слабаком. Малькольм знал, что это неправда, что отец перепутал их. Но вслух он этого никогда не говорил. Впрочем, это бы ничего не изменило.
Малькольм только наполовину усвоил уроки своего отца и мира, и кто же из него получился? Мужчина из кусочков, чудовище Франкенштейна, мужественность его была вся в заплатах и клочьях. И все-таки он хотел бы спросить — у кого спросить? — почему быть мужчиной обязательно значит иметь власть над кем-то. Это необходимо? Неужели нет других способов?
Боже, думал Малькольм, глядя на Томми. Это же не может продолжаться вечно. Он сказал, пытаясь оставаться спокойным:
— Томми, ты знаешь, что можешь жить здесь. Столько, сколько хочешь. Но что ты собираешься делать? Какой у тебя план? — Он сам не верил, как долго собирался с духом, чтобы спросить это.
Томми посмотрел на него.
— План? — переспросил он. — Малькольм, у меня никогда не было никакого плана.
— Я не хочу, чтобы это прозвучало…
Томми пожал плечами.
— Я обещаю, что долго не задержусь. Еще несколько дней, и все.
— Я не пытаюсь от тебя избавиться, — возразил Малькольм. — Я просто хотел бы знать… — Он запнулся.
— Что происходит у меня в голове? — закончил за него Томми.
— Что-то в этом роде.
— В основном, — ответил Томми, — я и сам этого не знаю.
КОГДА ДНЕМ РАЗДАЛСЯ ЗВОНОК В Дверь, ТОММИ был наверху у себя в комнате. Малькольм не очень удивился, увидев Фиону: из всех, кого он знал, именно она могла заявиться без предупреждения. Это не значило, что он был рад ее видеть. Он чувствовал, что разговор с Фионой сегодня — это уже перебор.
— Фиона! — воскликнул он, стараясь говорить радушно, но получилось скорее истерично. — Вот так приятный сюрприз.
Она с необычной для себя нерешительностью стояла в дверях.
— Томми дома?
— Он наверху. Спит, наверное. Я бы не стал его будить. — Он подумал о темных кругах под глазами у Томми.
— Нет, — качнула головой Фиона. — Не буди его. Наконец она решилась и переступила порог.
— Чашечку чая?
— Да, спасибо.
Она проследовала за ним на кухню, и некоторое время они вели ходульные беседы о погоде и о спине Гэвина, которая опять разболелась.
Малькольм начал догадываться, что Фиона хочет сказать что-то особенное. В ее поведении была какая-то странность, она вела себя более принужденно и неловко, чем обычно. Но он ума не мог приложить, в чем тут может быть дело.
И все-таки она никак не могла перейти к сути, даже когда он вручил ей кружку чая и провел в гостиную.
— Тебе тепло? — спросил он. Воздух был прохладным. Он вспомнил, что сегодня первый день ноября. — Разжечь камин?
— Нет, не утруждайся из-за меня. — Она расправила толстый шерстяной кардиган, и некоторая театральность этого жеста раздражила Малькольма.
— Я разожгу, — решил он. — И Томми будет лучше, когда он спустится.
Теперь хотя бы есть чем занять руки, и он может повернуться к ней спиной, пока кладет в камин дрова и разжигает щепки в середине.