Безумство (ЛП)

Какое облегчение. Оно чувствуется намного лучше, чем наркотики, циркулирующие в моем организме. Мы свободны? Это чувство... черт, я даже не могу описать, как это хорошо.
— А как насчет вас? Что с Калебом? Он будет жаждать крови, когда услышит, что вы выстрелили в голову его драгоценному сыну.
Лоуэлл улыбается, рассеянно барабаня пальцем по подлокотнику кресла.
— О, да. Калеб. Сегодня утром я услышал, что в тюрьме произошел инцидент. Не знаю, что там произошло на самом деле. Какая-то драка из-за зубной щетки. Калеба Уивинга ударили ножом в шею на тюремном дворе. Не выжил. Очень неудачный поворот событий.
Действительно, очень неудачный. Могу сказать, что парень очень расстроен тем, что отец Джейка избежал правосудия, истекая кровью на снегу в тюремном тренировочном дворе. Сейчас он выглядит весьма расстроенным.
Ха.
— А Зет? Что с ним? Он застрелил Монти.
— Вообще-то... — Лоуэлл хмурится. — Я ничего не знаю о Монти. На месте происшествия было найдено только одно тело. И... я никогда не встречал Зета Мэйфейра лично. Если бы я действительно встретил этого парня, мне, вероятно, пришлось бы его убить.
Я прекрасно знаю, что видел. И судя по странной, таинственной улыбке на лице Лоуэлла, он тоже знает, что я видел. Однако агент придерживается этой линии, и я не собираюсь спорить с ним, если он хочет дать Зету свободный проход. По какой-то непонятной причине этот парень помог нам выбраться... и я благодарен ему за это.
Глава 43.
Два месяца спустя
Совершеннолетие — очень сильное слово. Оно содержит океан силы в своих семи слогах. Уже очень давно это слово насмехалось надо мной и ускользало. Оно удерживало меня от стольких вещей, потому что всегда было недосягаемо. Но сегодня, солнечным весенним апрельским днем, мне наконец-то даровано освобождение, и оно кажется таким горько-сладким. Сегодня я свободен, потому что сегодня мой восемнадцатый день рождения.
— Знаешь, я заранее все спланировал, — говорю я, глядя в небо. Ветер все еще немного прохладный, но солнце уже вышло. Редкие, тонкие облака медленно плывут с одной стороны моего поля зрения к другой, образуясь и распадаясь прежде, чем они могут даже должным образом собраться вместе. Перистые облака. Мой любимый вид. — Мы должны были проехать весь путь по Тихоокеанскому шоссе до Сан-Диего. Наша первая дорожная поездка парней Моретти. Я собирался отвести тебя в Океанариум. Мы должны были купаться в океане и кататься на велосипедах по берегу у самой воды. Когда мы бы вернулись назад, я отвез бы тебя в приют для животных и позволил бы выбрать собаку, которую бы мы забрали с собой домой. В наш дом. Черт, надеюсь, ты знаешь…
Как это было бы прекрасно!
Как хорошо я бы о тебе позаботился.
Как я хочу все это изменить.
Как мне больно, когда я даже просто думаю о твоем имени.
Я с трудом сглатываю, прочищая горло. Лежать на спине на кладбище — совсем не то, как я планировал провести сегодняшний день. Я собирался занять себя чем-нибудь другим. Продолжал двигаться, занимал свои мысли до конца дня, но все эти планы исчезли в ту же секунду, как взошло солнце. Я встал с постели еще до шести, стараясь не разбудить Сильвер, и вышел из квартиры, мои ноги сами привели меня сюда. Я не смог бы изменить свой путь, даже если бы захотел.
— Думаю, я всегда знал... глубоко в моем сердце... что тебе нравилось жить с Джеки. Я знал, что она хороша для тебя, даже если она была сукой и все время пыталась встать между нами. И... я думаю, что заставлял тебя чувствовать вину за то, что она тебе нравится. Я действительно сожалею об этом, чувак. Это... это было нечестно.
Когда Бен впервые переехал жить к Джеки, я постоянно говорил ей всякие гадости. Я использовал ужасные термины, чтобы описать ее, которые мой брат, вероятно, никогда даже не слышал в тот момент. Я называл ее шлюхой. Тварью. Часто называл ее мразью, о чем теперь жалею. Джеки вовсе не была такой. Она представляла для меня такую же угрозу, как и я для нее. А между нами, пойманный в ловушку между нашими общими состояниями тревоги, гнева и страха, маленький мальчик пытался выжить, будучи разорванным в двух разных направлениях.
 
Как бы я ни боялся, что Джеки хочет забрать у меня Бена навсегда, с моей стороны было дерьмово говорить о ней плохо в его присутствии. Он был просто ребенком, и Джеки была действительно единственной матерью, которую он когда-либо знал. У меня есть только несколько блеклых воспоминаний о нашей маме, и некоторые из них действительно болезненны, но, по крайней мере, они у меня есть. Бен же был слишком мал, чтобы помнить ее, когда она умерла. Я ненавижу, что он не узнал ее даже немного.
«Глупо все время быть таким грустным. Все нормально. Мне нравилось, что ты мой старший брат. У тебя это здорово получалось. Ты строил самые лучшие крепости. И ты всегда знал, что я должен делать, если другой ребенок будет приставать ко мне. С тобой я всегда чувствовал себя в безопасности. Мне нравилось чувствовать себя в безопасности рядом с тобой».
Однажды ночью, три с половиной года назад, после особенно мучительного избиения моим старым приятелем, Гэри, я поклялся себе, что никогда больше не буду плакать. Я свернулся калачиком на боку среди тонких, грязных, окровавленных одеял, в которых спал, и позволил себе рыдать. Я был обижен, и мне было больно, и я боялся того, что может случиться со мной, поэтому я позволил себе рыдать в эти грязные одеяла, а когда закончил, я сказал, что с меня достаточно, больше никогда.
Я нарушил эту клятву в тот вечер, когда прочитал письмо Сильвер, где она описывала, что произошло на весенней вечеринке Леона Уикмена. Затем снова нарушил ее в ту ночь, когда она попала в больницу с ожогами от веревки на шее. И теперь я тоже нарушаю её. Я позволяю себе три слезинки, горячие и быстрые, которые текут по вискам, по волосам, прежде чем смахнуть влагу тыльной стороной ладони.
— Но ведь я не уберег тебя. Если бы я это сделал, ты был бы здесь. Мы бы уже были на полпути к гребаному Орегону.
На этот раз голос моего младшего брата остается тихим в моей голове. Даже мое собственное подсознание не может придумать ничего, чтобы возразить на этот счет. Факт в том, что я всегда буду чувствовать себя ответственным за это.
На другом конце кладбища женщина склоняется перед надгробием, опускаясь перед ним на колени. Сейчас еще рано, может быть, восемь, но она уже одета в костюм и готова к новому дню. Как только она закончит здесь, вероятно, отправится на работу. Женщина спокойна. Даже безмятежна. Некоторое время назад она примирилась со смертью любимого человека, и сегодняшнее короткое пребывание среди надгробий больше похоже на визит к старому другу, чем на попытку выковырять битое стекло из-под своей кожи. Естественно, я делаю предположения, но то, как она тихо смеется, разговаривая со своим любимым человеком, звучит легко и непринужденно.
Пройдет еще много времени, прежде чем я смогу достичь такого же уровня непринужденности перед этим надгробием.
Земля такая чертовски холодная. Я расстелил свою кожаную куртку перед тем, как лечь на траву, но холод от земли сумел просочиться сквозь нее и проникнуть в мои кости без проблем. Я стараюсь не думать о том, как холодно сейчас Бену, лежащему в гробу в восьми футах подо мной. Стараюсь не представлять себе, в каком состоянии разложения находится его тело сейчас, через четыре месяца после смерти. Еще одна слеза проскальзывает мимо моей защиты, новая волна боли пронзает прямо центр груди.
 
— О, черт... — Я делаю неглубокий вдох воздуха, пытаясь заставить агонию подчиниться, но она не поддается. — Черт, мне так жаль, Бен.
Я закрываю глаза рукой, заслоняясь от солнца, притворяясь, что не чувствую нового натиска падающих слез. Впервые в жизни я ненавижу себя за то, что не верю в Бога. Если Бога нет, то нет и загробной жизни, а это значит, что Бен сейчас меня не слышит. Там должна быть загробная жизнь. Если кто и заслуживал этого, так это мой брат. Он был всего лишь ребенком…