Безумство (ЛП)

Рассеянно беру черную повязку, которая висит на верхней части моего зеркала, пробегая пальцами по грозди маленьких черных шелковых цветов, которые украшают её. Горло пульсирует, когда я смотрю вверх, находя свои собственные глаза в отражении. Я не смотрю на папу. Если я это сделаю, то точно разрыдаюсь.
— Алекс не хотел, чтобы даже я приезжала. Думаю... — Боже, черт возьми. Это уже очень тяжело. Как, черт возьми, я собираюсь пережить сегодняшний день? Как я смогу смотреть в глаза своему парню, не разрыдавшись?
Не так давно он сказал что-то такое, что не выходит у меня из головы.
«Я не вынесу, если с тобой что-нибудь случится. Я не могу видеть твою боль и не чувствовать ее. Я не могу видеть, как ты страдаешь, и не чувствовать, как внутри меня что-то увядает и умирает. Я не могу видеть, как ты ранена, и не чувствовать, что я чертовски тебя подвожу».
Эмоции в его голосе поразили меня. Я видела, что он действительно имел в виду то, что говорил, что он страдал, потому что страдала я, но я думала, что это был жест, какой-то знак привязанности. Попытка с его стороны попытаться взвалить на свои плечи часть тех страданий, которые давили на меня. Но теперь я все понимаю. Я хочу взять на себя непосильную ношу, которая вдавливает Алекса в пол, но это чувство внутри меня — нечто большее. Гораздо большее. Я чувствую, что умираю. Я чувствую, что подвожу его, потому что ничто из того, что я могу сделать или сказать, никогда не смягчит эту боль. Какой бы мерой ни была взвешена душа, я чувствую, как она просачивается наружу, кусочек за кусочком, унция за унцией, шепот за шепотом. Каждую секунду, когда Алессандро Моретти приходится жить с осознанием того, что его младший брат мертв, я чувствую, что умираю от боли.
С того момента, как я встретила его, Алекс был светом, который рассеивал тени. Он был той силой, которая поддерживала меня. Он был чистой силой природы, непостижимой в своей сложности, которая удивляла и поражала меня на каждом шагу. Когда его рот изгибается в этой кривой, соблазнительной ухмылке, я снова влюбляюсь в него, и мне невыносима мысль, что, возможно, он никогда больше не сможет улыбаться.
Если Макс умрет…
Христос. Нет. Нет, нет, нет. Я не могу даже на секунду отвлечься от этой мысли. Во мне больше нет места для боли, теоретической или какой-то другой. Я уже полна до краев, слишком переполнена и раздута от горя, чтобы вместить еще одну каплю.
Собравшись с духом, надеваю на голову ленту из черных шелковых цветов и быстро укладываю вокруг нее волосы. Я выгляжу так чертовски нормально. Даже несмотря на синяки, я все равно выгляжу так, как я. Как это вообще возможно, когда я чувствую, что превратилась в кого-то совершенно не похожего на себя?
— Я ценю это, папа. Правда, — натянуто отвечаю я. — Но Алекс... он...
Что он? Психологически надломлен? Скорбит? Я не могу сказать точно. Я искала все обычные признаки горя, которые могут появиться у нормального человека, когда он теряет кого-то близкого, но с Алексом трудно точно определить признаки чего-либо. Он кажется пустым. Отсутствующим. Выпотрошенным. Когда он смотрит на меня, он меня не видит. Алекс смотрит сквозь меня, в какую-то темную, запретную пустоту. Он был втянут в эту пустоту неделю назад, туда, куда я не могу следовать за ним, и с тех пор он не может найти свой путь обратно. Я начинаю думать, начинаю волноваться, что он, возможно, не захочет всплывать из чернильно-черных глубин.
— Хорошо. Ты знаешь его лучше всех. Если это должны быть только вы двое, тогда это должны быть только вы двое. Но...
Я оборачиваюсь и смотрю на отца.
— Но ты беспокоишься обо мне? Ты боишься, что это будет последнее, что приведет меня к нервному срыву?
Он издает смешок на выдохе, глядя себе под ноги.
— Нет. Ты сильнее всех нас вместе взятых. Шаровой таран не смог бы оставить на тебе ни одной вмятины, малышка.
Он шутит. Я знаю это, потому что хорошо знаю его, и я также знаю, что папа беспокоится обо мне.
— Все, что тебе нужно сделать, это позвонить, Сильвер, — говорит он. — Ты знаешь, что я приду. Знаешь, что я буду там, если кто-то из вас передумает.
 
Моя грудь сильно сжимается, на этот раз не от боли, а от любви. Глядя на моего отца, вы бы не назвали его рыцарем в сияющих доспехах. Очки у него всегда чуть-чуть кривоваты, линзы постоянно заляпаны отпечатками пальцев. Его волосы обычно выглядят немного дикими, его кудри отказываются лежать ровно и быть прирученными. Борода, которой он щеголяет в последнее время, вовсе не та ухоженная хипстерская, какой он ее считает, и не борода лесоруба или какого-нибудь дровосека, живущего в хижине. Именно такую бороду отращивает писатель, который сидит, сгорбившись, постукивая по клавиатуре ноутбука, живет на кофеине и рогаликах в течение шести месяцев, обменивая каждую свободную секунду дня на горсть драгоценных слов.
В нем нет той неистовой, жесткой искры, присущей многим другим мужчинам. Это не в его характере — терять самообладание или набрасываться с кулаками, вот почему это особенно впечатляет, когда он бросается на защиту тех, кого любит, не задумываясь о том, чего это ему может стоить или как сильно это может ранить. Я знаю, что он планировал с Алексом в ту ночь, когда Джейкоб Уивинг пришел в дом и забрал меня. Мы не говорили об этом, но правда все равно тяжело лежала между нами. Он пошел с Алексом, чтобы причинить боль ублюдку, который причинил боль мне. Он пошел за кровью... и пошел туда с пистолетом.
Кэмерон Париси, архитектор.
Кэмерон Париси, писатель.
Кэмерон Париси, отец.
Кэмерон Париси, потенциальный палач.
— Люблю тебя, папа, — прохрипела я, роясь в своей шкатулке с драгоценностями.
Я уже надела пару простых золотых гвоздиков и тонкую золотую цепочку, которую бабушка подарила мне на день рождения в прошлом году. Мне больше не нужно украшений, мне нужно чем-то занять руки. Я не могу стоять прямо и неподвижно и говорить отцу, что люблю его, не разваливаясь на части.
— Я тоже тебя люблю, малышка. — Его голос мягкий и теплый, и мне кажется, что я плыву, как будто я могу упасть в его слова и быть смягченной ими, защищенной и безопасной, и снова восьмилетней. — Ладно. Ну... уже пора. Машина будет здесь через пять минут. Я уже убедился, что водитель знает, что ты по дороге заедешь к Генри.
Ноги отца издают шипящие звуки, когда он в одних носках идет по ковру. Он легонько целует меня в затылок, успокаивающе кладя руку мне на плечо, и я переполняюсь благодарностью. Я так благодарна ему за это. Так благодарна, счастлива и благословенна, что он здесь, рядом, готов помочь мне, если понадобится. Иметь такого отца, как у меня — все равно, что выиграть в лотерею. Я так чертовски счастлива, что он есть в моей жизни... что только напоминает мне, что прямо сейчас парень, которого я люблю, один, без своих родителей, на которых можно опереться.
Двигатель черного «Линкольна» урчит, как кошка, когда мы скользим по улицам Роли. Мир снаружи, четко очерченный и белый, покрытый снегом. Небо практически лишено всякого цвета. На переднем сиденье водитель поправляет свою аккуратную шоферскую шляпу и пытается встретиться со мной взглядом в зеркале заднего вида. Я избегаю этого любой ценой, однако мой тщательно продуманный пустой взгляд в окно не останавливает его.
— Ну и что? Что вы там задумали? Вечеринка? Какая-то девчачья ночевка?
 
Мой взгляд резко поднимается вверх и влево, сцепляясь с его водянистыми голубыми радужками в маленьком зеркальном пространстве.
— Прошу прощения? Что?
Водитель — теперь, когда я смотрю на него, я вижу, что он старше, чем я первоначально думала — улыбается мне.
— Ну, ты знаешь. Канун Нового года? Чушь собачья, если вы, старшеклассники, больше не празднуете Новый год. Знаю, что празднуете. Я чистил блевотину из этой машины в течение недели после прошлого года. Должен сказать, что этот наряд немного удручающий для вечеринки. Подумал, что вы, детишки, все еще любите неон и прочие дерьмо. Выглядишь так, будто идешь на гребаные похороны.