Смотрите, как мы танцуем

В городе исчезли яркие краски. Росписи на стенах были стерты, «Кафе хиппи» переделано. Хозяин носил теперь костюм, купленный на барахолке, и громче включал радио, когда звучала популярная песня: «Хиппи нам мешают жить. Хиппи надо уходить».
– На прошлой неделе в Диабате умер один молодой человек, – продолжал Исмаил. – Жители деревни не хотят с нами говорить, но, по нашим сведениям, у него был передоз. Им бы только купить наркотики, этим типам. А сами тощие и беззубые, словно бродяги.
Омар не притронулся к стакану чая. Он не отрываясь смотрел на стену, и Исмаил гадал, о чем может думать этот странный человек с пятнами на коже, как у прибрежных рыбаков. Омар внезапно поднялся и застегнул пуговицы на пиджаке.
– Я ищу одного парня, – объяснил он. – Одного марокканца, который жил вместе с хиппи.
Он вынул из кармана фотографию, на которой был изображен молодой человек с голым торсом, с выгоревшими на солнце, почти белыми волосами и бровями, отчего его зеленые глаза казались еще более яркими.
– Этот? Он марокканец?
– Как мы с тобой. Может, ты его видел?
– Не знаю. Возможно. Все эти типы на одно лицо.
– Ты отправишь своих людей на пляжи, в лес, пусть пройдутся по домам в медине. Повсюду, где можно спрятаться, ты меня понял?
На следующий день Омар велел отвезти его в Диабат. Дул ледяной ветер, насыщенный водой и солью, и Омару пришлось совершить нечеловеческое усилие, чтобы не расстегнуть рывком рубашку и не расчесать кожу в кровь. В воздухе стоял гнилостный запах, как будто океан на самом деле был бескрайним болотом. Когда появилась полиция, жители спрятались за закрытыми ставнями, а когда их стали расспрашивать, они отвечали неопределенно и испуганно. Они сожалели, что невольно стали пособниками такого разврата, что принимали у себя в домах наркоманов и бродяг. Одна женщина в старом бежевом кафтане расплакалась на глазах у комиссара. Она клялась, что ее обманули, что над ней посмеялись, и спросила, не может ли кто-нибудь в Рабате разобраться в ее деле, чтобы ей компенсировали ущерб. У Омара же наверняка есть знакомые в министерстве. Исмаил грубо оттолкнул настырную крестьянку.
Из всей общины хиппи Омар увидел только тех, что остались. Трое или четверо тщедушных и болезненных мальчишек валялись на полу в глубине холодной комнаты. Несколько хиппи, покусанных клопами или подцепивших паршу, отчаянно чесались. Еще несколько человек, больных желтухой, облегчались под деревом в тамарисковом лесу. Там, в лесу, они похоронили троих. Напрасно Омар задавал вопросы, он не получил ни одного ясного ответа. Кто были эти хиппи? Как они выглядели? Не говорил ли один из них по-арабски? Он решил, что местным, скорее всего, на него наплевать и авторитет полиции по непонятным причинам им не указ. Жители рассказывали о ритуалах вуду, о том, как люди впадали в транс, о найденных ими мертвых телах иностранцев с закатившимися глазами и загадочной улыбкой на лице.
– Откуда сюда доставляли наркотики? Кто их продавал? – рявкнул Омар в лицо оторопевшему крестьянину.
Бывший почтовый служащий сообщил, что хиппи получали письма, пропитанные кислотой, резали их на маленькие кусочки и съедали. Кое-кто шепотом вспоминал о самоубийствах – «да оградит нас Всевышний!» – и об одной девушке, марокканке, которую обрюхатил и бросил американец. Вот это было серьезное преступление. Вот это было страшное предательство. Хиппи не сдержали обещания держаться подальше от марокканцев. Некоторых даже склонили к свободной любви и подсадили на психоделики. Они влили отраву в юные души.
Во время инспекции Омар ходил, держа руки по швам и сжав губы, как будто боялся заразиться витавшим в воздухе вирусом. Он пожелал вымыть руки, и смущенный Исмаил отвел его к фонтанчику, около которого щипал травку осел. Омар долго держал руки под струей воды, и его лицо внезапно просветлело.
– Мне говорили о некоей Лалле Амине, которая живет в медине. Я уверен, что ты знаешь, кто она такая.
Исмаил улыбнулся. Первый раз после приезда Омара он сможет быть ему полезным.
 
Омару не составило труда узнать, как Селим провел последние дни в Эс-Сувейре. Омар действовал как опытный педантичный сыщик, а не как встревоженный дядюшка или ревнивый брат. Для начала он нанес визит Лалле Амине, которую, судя по всему, совершенно не впечатлил его послужной список. Она впустила его в дом, и он не мог бы с уверенностью сказать, изображает ли она старческое слабоумие, или эта высокая худая чернокожая женщина на самом деле сползает в пучину безумия, как, впрочем, и все люди в этом городе. Она начинала фразу, останавливалась на середине и проводила языком по золотым зубам, которые с течением времени приобрели медный оттенок. Она вытянула тоненькие пальцы по направлению к одной из дверей и проговорила:
– Он ночевал вон там.
В крошечной комнатке помещались только кровать, платяной шкаф и маленький деревянный стол со сложенными стопкой книгами, которые, видимо, не раз перегибали, потому что их картонные обложки оторвались от бумажного блока. Сборники стихов, романы о путешествиях в Америку, эссе о положении чернокожего населения. Омар взял книжку. Сняв очки, поднес ее к самому лицу. Это было небольшое сочинение, посвященное Будде, странному индийскому богу, который, отказавшись от всего, достиг нирваны. В книжке были фотографии Непала, Индии, бритоголовых мужчин, обернутых в большие куски оранжевого полотна. Он снова положил книжку на столик.
– Это твои книжки?
Лалла Амина рассмеялась:
– Я не умею читать. Но картинки посмотрела. Красиво.
Омар разгадал тайну фотографий и велел привезти в полицию Карима. Юноша был явно напуган, у него заплетался язык. Он был готов признаться в любых преступлениях, лишь бы к нему проявили хоть немного снисхождения. Когда Омар объяснил, что именно хочет у него узнать, Карим вздохнул с облегчением. Он распрямил спину и выложил скороговоркой все, что ему было известно о странном светловолосом марокканце, три года жившем у его тетки. Он всячески осуждал своего бывшего друга, предполагая, что этим доставит удовольствие подслеповатому комиссару, у которого ногти были ухожены тщательно, словно у женщины. Он назвал Селима неблагодарным, скрытным, чокнутым. И возмущенно воскликнул:
– Разве можно сбежать от родителей и не отправить им весточку? Для иностранца это нормально, а у нас это стыд, большой стыд.
– И ты считаешь, что он вернулся домой? – осведомился Омар.
– Это бы меня удивило. Он хотел уехать в Америку, только об этом и говорил.
– Понятно. Но добраться до Америки – это очень дорого. Может, у тебя есть соображения насчет того, откуда он мог взять деньги на дорогу?
– Соображения? Очень может быть.
В Диабате все знали, что у Селима есть оружие.
– Ему, конечно, надо было вести себя осторожнее, – рассуждал Карим. – Однажды он вытащил пистолет и стал угрожать группе хиппи, которые совсем съехали с катушек. Кажется, из-за девушки. Марокканки, забеременевшей от американца. Селим хотел защитить ее честь. Но когда речь идет о подобной девушке, о какой чести можно говорить? Во всяком случае, он всегда держал оружие при себе. Когда ложился спать, клал его к себе под подушку. А однажды спросил, не знаю ли кого-нибудь, кого это оружие могло бы заинтересовать. Он хотел продать пистолет, понимаете?
– Это не пистолет, – отрезал Омар.
– Да нет, комиссар, уверяю вас, я сам его видел, это был пистолет…
– Говорю тебе, это не пистолет. Это револьвер центрального боя. Калибр восемь миллиметров, шестизарядный, щечки рукоятки из древесины грецкого ореха.
«Щечки рукоятки из древесины грецкого ореха». В то время Омар представления не имел, что это значит, но эти слова звучали потрясающе, и он повторял их, как будто читал стихотворение. Амин вернулся с фронта в конце 1945 года, и однажды вечером в старом доме в квартале Беррима он достал из кожаной кобуры револьвер. В темноте внутреннего дворика, едва освещенного несколькими свечками, он стал забавляться с оружием, вертел его на указательном пальце, целился в окно, словно собирался выстрелить.