Поручик Державин

Панин досадливо крякнул.
— Да разве дело только в ляхах? Кто они есть, без поддержки Франции и Австрии? Да еще англичанка гадит!
Екатерина рассмеялась:
— Это вы точно подметили!
— Каюсь, не мои слова, матушка. Генерал-поручик Суворов так говорит. Смею заявить, толковый воин! В сражении при Столовичах с отрядом в девятьсот человек разгромил пятитысячный корпус гетмана Огиньского.
Всплеснув руками, императрица воскликнула:
— Наградить орденом Святого Георгия!
Кислое лицо канцлера рассмешило ее, и она, как девочка, подмигнула насмешливо:
— Не завидуйте, Никита Иванович! Дайте срок, оценим и ваши труды.
— Да разве я о себе пекусь? — еще больше расстроился Панин. — Все о пользе Отечества радею. Я, собственно, к вам с донесением, матушка-государыня. Извольте выслушать…
Он поправил криво завязанный под двойным подбородком бант и, почувствовав на себе пристальный взгляд императрицы, заговорил медленно и внятно:
— По всему видно, что наши военные успехи не дают покоя просвещенной Европе. Вот и тревожат они нас то войной с Турцией, то восстанием польских конфедератов, то норовят испортить отношения с Пруссией, единственной союзницей. Цель одна — ослабить Россию. К этому нам не привыкать, любого врага отразим! Но последние сведения, исходящие от верных людей, весьма настораживают. Есть основания полагать, что готовят они против нас подлый удар в спину, такой, что может оказаться пострашнее Турецкой войны.
Голубые, чуть выпуклые глаза Екатерины округлились еще больше:
— Боже… — прошептала она. — Неужто бунт?
— Хуже: гражданская война! И навяжет ее нам Франция в союзе с польскими мятежниками. К тому все идет, ваше величество! И время они выбрали для нас наихудшее. Посудите сами: в России эпидемия чумы, продукты подорожали, народ обнищал, крестьян поголовно забривают в солдаты на войну с турками. Люди ропщут, что при государе Петре Федоровиче жилось лучше. А некоторые смутьяны даже распространяют слухи, будто… царь жив!
— Что?! — Екатерина, не сумев скрыть тревогу, порывисто поднялась и поднесла руку ко рту. Панин тоже кряхтя встал.
— Не извольте гневаться… Вранье, конечно! Сказки для смердов. Но все-таки мой долг передать вашему величеству: на базарах, в трактирах, почтовых станциях и прочих людных местах шепчутся, что-де Петр III спасся от убийц и прячется где-то в оренбургских степях, среди яицких казаков. Что обещает он крестьянам землю и волю, набирает в свое войско всех недовольных, копит силы для похода на Москву и Петербург!
— Найти и схватить лиходея!
Панин развел руками.
— Полностью с вами согласен, государыня. Только кого ловить-то прикажете? Петр Федорович, извините, — тень! Как ее поймаешь?
***
Сдерживая волнение, Державин предстал перед прославленным меценатом, основателем Московского университета. На портретах Шувалов выглядел молодым и красивым, а теперь постарел изрядно за годы опалы. Екатерина Алексеевна недвусмысленно объяснила ему, что не считает нужным ублажать фаворита покойной самодурки-императрицы, доставившей бедной невестке столько унижений и обид. Но старые вельможи и титулованные чиновники, недовольные воцарением Екатерины, не закрыли перед Шуваловым двери своих домов. Его знакомства в России и за границей были так обширны, а репутация столь безупречна, что он и ныне пользовался доверием многих влиятельных особ, готовых поддержать его проекты и начинания.
Шувалов внимательно оглядел статного светловолосого гвардейца, неподвижно застывшего перед ним. Хорош! Стоит не шелохнется, рот на замке: ждет, когда старший с ним заговорит. Правильно, все по артикулу. Но почему на нем форма преображенца? Он же был зачислен в Инженерный корпус? И почему до сих пор унтер?
— Садись, дружок! — мягко сказал Шувалов, указывая на кресло. — Прошение твое я прочитал, да не все понял. Расскажи свою историю.
Державин готовился к такому вопросу и подробно рассказал о себе, скрыв только свое пребывание в шулерской банде. Шувалов сочувственно кивал. Потом пробежал глазами несколько стихотворений, которые ему показал Державин, долго молчал, постукивая ладонью по дубовой крышке стола, и наконец сказал задумчиво:
 
— Учиться тебе надо, Гавриил Романович… Только где? Летами ты уже переросток! Небось уже двадцать пять стукнуло?
— Двадцать седьмой год.
— То-то и оно! Не возьмут тебя в наш университет. Но ты не печалься, есть у меня одна задумка…
Не успел он договорить, как, неслышно ступая, вошел секретарь и доложил о приходе ректора университета Михаила Матвеевича Хераскова.
— Мишуня! — радостно приветствовал Шувалов невысокого мужчину в университетском мундире с орденом Святой Анны в петлице и с тяжелой стопкой книг в руках. — Неужто успел выпустить альманах?
— Так точно, Иван Иванович! Извольте взглянуть!
И орден, и военная выправка — все говорило о том, что Хераскову довелось служить в армии. Он выложил на столе перед графом увесистые тома университетского альманаха "Полезное увеселение" и с довольным видом потер озябшие руки.
Во все глаза смотрел Гавриил на известного поэта, прославившегося многочисленными одами, трагедиями и эпическими поэмами. Херасков только что пришел с мороза: краснощекий, оживленный, энергичный и улыбающийся. Плавным движением руки Шувалов указал на своего протеже:
— Рекомендую вам, Михаил Матвеевич, Гаврилу Державина, человека умного и одаренного!
— Чем одаренного? — иронично спросил Херасков, бросив на гвардейца мимолетный взгляд.
Державин осмелился пояснить:
— Способностями к стихосложению, господин Херасков.
— О! Нынче все марают бумагу и называют это стихами. Впрочем, не угодно ли показать мне образцы вашего творчества?
Державин, волнуясь, протянул несколько листов. Просмотрев их, Херасков вынес приговор:
— Слог тяжел, темы ничтожные! Впрочем, сгодится для приятелей, чтобы развлечь их и услышать похвалу.
— Я больше для себя пишу, — робко возразил Державин.
Херасков протестующе хлопнул по столу.
— Запомните, друг мой! Поэзия не может быть частным делом! Все, что выходит из-под вашего пера, должно служить воспитанию нравов и пользе Отечества!
Гвардеец слушал, не смея возразить. Неожиданно за него вступился Шувалов:
— Ведь ты и сам, Михаил Матвеевич, используешь различные жанры — высокие и низкие!
— Но при этом все стараюсь наполнить смыслом! А это что? — Он небрежно взял одно из стихотворений.
 
 
Не сожигай меня, Пламида,
 
Ты тихим голубым огнем
 
Очей твоих; от их я вида
 
Не защищусь уже ничем…
 
 
Херасков бросил бумагу на стол и зевнул:
— Можно дальше не читать. Скучно!
— Шутка в конце, — робко возразил Державин и дочитал сам:
 
 
Но слышу, просишь ты, Пламида
 
В задаток несколько рублей:
 
Гнушаюсь я торговли вида,
 
Погас огонь в душе моей!
 
 
Шувалов рассмеялся, но Херасков был неумолим.
— Вы полагаете, что читателю хватит терпения дочитать сию тираду до конца? Стихи должны воспламенять сердца и звать к подвигу! А вы пока ничего подобного не сочинили и, наверное, даже не читали.
— Читал! — запальчиво воскликнул Державин и с воодушевлением принялся декламировать:
 
 
Пою от варваров Россию свобожденну,
 
Попранну власть татар и гордость низложенну;
 
Движенье древних сил, труды, кроваву брань,
 
России торжество, разрушенну Казань.
 
Из круга сих времен спокойных лет начало,
 
Как светлая заря, в России воссияло…