Почти управляя телом (СИ)

— Сиди здесь. Я сам открою. А потом мы поговорим.
Обида оттого, с каким пренебрежением он толкнул её, скреблась под языком. Так же издалека Кира ощущала собственные слёзы. Как будто кто-то капал тёплую воду на чьи-то чужие щёки. А ощущала это почему-то она. Но тоже как будто издалека…
Обида и страх. Вот её нормальные реакции. Но в тот день они были будто подёрнуты матовой плёнкой, придавленной по углам тяжёлыми кирпичами. Ей хотелось, чтобы он никогда не вернулся. Просто вышел с работы и вместо того, чтобы приехать домой, сел в самолёт и улетел в другой город. Тогда она смогла бы вот так и сидеть дальше. Может быть, тогда она смогла бы отдохнуть. Но Кира не была уверена даже в этом.
Минуты шли. Курьер всё не поднимался. Муж ждал его в дверях. С каждой секундой его нетерпение нарастало. С каждой секундой Кира отстранялась от реальности и погружалась в себя всё сильнее.
Она, будто ластиком, стирала из своего сознания сами понятия «слёзы».
Теряли идентификацию качества «мокрый» и «тёплый». Растворяла собственное я.
Нет никаких слёз. Ни по каким щекам они не катятся.
И Киры никакой нет.
Есть сгусток энергии. В таком же энергетическом океане. Или космосе.
Да и кто сказал, что это космос и энергия? Это одно нечто посреди другого нечто. Или ничто.
Когда она училась в школе, на осенние каникулы вместе с бабушкой ездила к её сестре. Ехать было долго, почти сутки на поезде. И Кира любила эти поездки. Поезд увозил её на юг, от глубоких сугробов к редким снежным оврагам, спрятанным глубоко в лесу.
В тот год ей исполнилось десять. Папа подарил ей первый в её жизни плеер, и на все обеденные деньги Кира покупала музыкальные кассеты в тёмном подвальном магазине. Чтобы послушать песню повторно, приходилось перематывать плёнку, и со временем качество звука ухудшалось.
Правый наушник смешно трещал. Кира, стоя на батарее в проходе, чтобы лучше видеть пролетающие за окном заснеженные поля, леса и редкие деревни, переживала, что скоро лишится музыки. То, что наушники можно заменить, ей в голову не приходило. Снова и снова она возвращала один и тот же трек, стараясь запомнить каждый звук, каждую модуляцию. В её голове расцветали красивые миры.
В целом, она любила поездки к бабушкиной сестре. Там её любили, вкусно кормили и всегда дарили подарки, которых больше ни у кого из домочадцев не было.
Не любила Кира только оставаться дома одна с мужем бабушкиной сестры. Бывший шахтёр медленно спивался. Кира часто слушала, как бабушка убеждает свою сестру бросить его. Девочка никогда раньше не встречала людей с зависимостями, поэтому смотрела на него, изучая и пытаясь понять, что же с ним не так, кроме отвратительной вони. Ничего особенного он при Кире не делал. Кроме одного раза.
Они остались дома вдвоём, когда бабушки ушли на рынок. Пить он начал уже с утра и к обеду уже нетвёрдо стоял на ногах. Он вошёл в комнату, когда Кира читала, валяясь на диване.
— О, Кира-Кира, весна моей души. Знаешь ли ты, Кира, какая была бы у нас с тобой любовь, будь ты постарше?
Кира моментально оказалась на ногах. Мужчина нависал над ней.
— А как же бабуля? — спросила Кира.
— Не думай о ней, — протянул он к Кире руки. Поправил волосы. Провёл подушечками пальцев по плечам. Она не понимала, что происходит, но было страшно и мерзко. Отвращение держало её за горло мёртвой хваткой. Кира не могла пошевелиться, и только сердце колотилось как бешеное.
«Это не я, — подумала Кира взахлёб, замерев. — Не мои плечи. Меня тут нет. Я в замке, смотрю на падающие листья из узкого окна. Ничего этого не происходит».
Она повторяла мантру всё быстрее и быстрее. Пока не исчезли эти липкие влажные пальцы, не исчезло всё, кроме обволакивающей её вони пьяного педофила.
Она не помнила, чем всё кончилось. Знала только, что вернувшиеся сёстры-бабушки спугнули старого алкоголика, и, кажется, он ничего не сделал. Не успел сделать. По крайней мере Кира верила, что не успел. Не успел же? В тот день Кира научилась отделять сознание от тела и улетать так далеко и быстро, как её не мог унести ни один наркотик, ни один самолёт.
 
Когда он умер несколько лет спустя — замёрз в сугробе насмерть, напившись, — Кира впервые ослушалась запрета отца и пошла на дискотеку. Папа злился из-за непослушания дочери, её неуважения к семейному горю и говорил, что у них вообще-то траур. Для него старый извращенец был любимым дядюшкой. А Кира танцевала так, будто только что родилась. Каждый год отец напоминал ей о годовщине его смерти. Каждый год она открывала бутылку шампанского после этого сообщения.
Щёлкнул замок. Кира вздрогнула, и на неё навалилось ощущение реальности. Ей не хватило времени, чтобы провалиться в глубокий транс. А сейчас уже, наверное, не получится.
Но она отчаянно попыталась вернуть себе ощущение космоса, парения и бесконечности — времени и возможностей.
На кухне зашуршали пакеты.
Кира выпрямила спину и скрестила руки на груди, стряхивая полутранс и усталость. Надо собраться и сфокусироваться.
Пакет-майка не может существовать в одной плоскости с Ничто. Либо он тоже ничто, либо…
— О, смотри-ка. Мой любимый бефстроганов! — воскликнул муж. — Приготовленный по рецепту твоей бабушки. Как чудесно. А это что? Пирог! Кира, ты превзошла саму себя. А с чем мясо-то планировалось?
— С рисом, — неожиданно для самой себя ответила она.
Опять зашуршали пакеты.
— С рисом… — повторил он и картинно охнул. — Но тут его нет. Не довезли! Звони им, пусть возвращают деньги.
Она не пошевелилась. Он подошёл к ней и резко протянул телефон.
— Звони, я сказал.
— Я не заказывала рис, — тихо пробормотала Кира.
— Что? — он поднял голос. — Что ты там мямлишь? Из-под твоего длинного носа ничего не слышно. Говори так, чтобы мне не приходилось угадывать.
— Я сказала, что не заказала рис, — повторила она четче, уверенная, что он и с первого раза всё разобрал.
— Как так? — отшатнулся он. — Как мы без гарнира?!
— Я хотела приготовить его сама, — ответила Кира.
— Как сама? А как же твоя работа? А уборка? Как бы ты всё успела, малышка? Это же невозможно. Ни одной женщине это не по силам! Ах да… Поэтому у нас была эта тётка, которая выполняет за тебя женские функции? Она убирает и, видимо, регулярно. Пока я, как дурак, на работе. Жрачку приносят из ресторана. А ты сидишь на диване целый день. Я всё правильно понял?
— Я работаю… — попыталась возразить Кира. Её желание перестать оправдываться рассыпалось на глазах, просыпалось сквозь пальцы тягучим песком.
— Я тоже работаю! — заорал он. Кира вздрогнула. — Но это не мешает мне переобувать твою машину, проверять в ней уровень масла, прибивать чёртовы крючки на кухне и чинить всё, что ты ломаешь — а это примерно всё, до чего ты дотрагиваешься! А ты, оказывается, только и умеешь, что сидеть на диване и посуду бить? Зашибись просто! Нахрена мне такая женщина? Что такого ты делаешь, чего я не смог бы сделать сам?!
Кира подняла голову и посмотрела на него с какой-то внезапной смелостью, граничащей с безумием.
— Сосать себе ты тоже сам будешь?
Слова упали между ними тяжёлым грузом. Кира тут же пожалела, что выпалила их, позволила эмоциям взять верх над спокойствием, но уже было поздно что-то делать.
— Ты теперь ещё и сексом манипулируешь? Знаешь что? Я больше и пальцем до тебя не дотронусь, раз ты делаешь это всё исключительно как одолжение мне.
— Ты же понимаешь, что это не то, что я хотела сказать…
— Я не знаю, что ты там хотела. Но я прекрасно слышал, что ты сказала. Я запомнил.
Он пошёл на кухню. Достал кастрюлю, налил в неё воды и поставил на плиту.
— Что ты делаешь? — Кира пошла за ним.
— Рис варю, — ответил он. — Тебе же наверняка некогда. Ещё домашки проверять или что там. Йога твоя жизненно важная.
— Я планировала его сварить… — пыталась она сохранить остатки самообладания.
— Ты планировала, а я сварю. — Он поднял телефон. — Алё, мамуль? Да, привет. Да-да, всё хорошо. Жду вас, конечно. Ага. Нет, ничего не надо, спасибо, — он усмехнулся, — ну, если только немного. Мамуль, слушай, а как варить рис, чтобы он получился не как каша, а как гарнир?