Война. Часть 1 (СИ)
— Ну что скажете теперь, товарищ Чаганов, — торжествующе смеётся Улитовский, — есть гипноз или это «поповские выдумки»?
«Что-то физиономия домохозяйки кажется мне знакомой, — напрягаю свою „программу распознавания лиц“, — так и есть, соседка Лосевых по коммуналке, что на Петроградке… Жалко старика, если его сейчас опозорю, то куска хлеба могу лишить… А с другой стороны, вон как на меня смотрят „доценты с кандидатами“, изо всех сил скрывая ехидные усмешки, выглядит как подрыв авторитета власти»…
— Дмитрий Сергеевич, — выговаривает мужу бледная сухонькая хозяйка дома, — чай стынет, приглашай гостей к столу.
— Всё же я, товарищи, относительно гипноза своего мнения не меняю, — в два глотка приканчиваю душистый напиток из чашки, — насколько мне известно, никакой физической основы под этим явлением просто нет…
— Точнее, пока она не обнаружена, — возражает Улитовский, — я пробовал детектировать гипнотические волны в диапазоне дециметровых волн, безуспешно, но ведь в природе существуют еще сантиметровые и миллиметровые.
— Изучено вдоль и поперёк, в том числе и в одной из советских лабораторий, — отрезаю я, — никаких гипнотических волн не существует.
— Что же такое мы сейчас видели, голубчик Алексей Сергеевич? — близоруко щурится академик Рождественский.
— Фокус.
— Но как? Почему фокус? Вы знаете разгадку? — посыпалось со всех сторон.
— Знаю, — улыбаюсь я, — но пусть о ней расскажет Владимир Иванович, я вам сам могу показать подобный и даже посложнее. Хотите поучаствовать в сеансе телепатии?
— Хотим! — как дети подались вперёд убелённые сединой и средних лет учёные.
— Пожалуйста, — встаю я из-за стола, — у нас с моей невестой установлен постоянный телепатический канал связи. Сейчас я выйду из квартиры, а вы сообща придумаете сообщение, которое Аня будет мысленно передавать мне. Потом я вернусь в гостиную, телепатические волны не могут проходить сквозь стены, и слово в слово воспроизведу ваше послание. Согласны?
— Согласны!
* * *— С целью уменьшения коэффициента отражения света, падающего на поверхность стекла, — напряжённо слежу за руками подруги, нервно теребящими брошку, в отражении стеклянной вазы, — на неё наносится тонкая плёнка вещества с показателем преломления меньшим, чем показатель преломления самого стекла…
В гостиной полная тишина.
— … Это, как я понимаю, послание мне от профессора Гребенщикова, — нарушаю паузу, не поворачивая головы, — он ведь в ГОИ главный специалист по просветлению оптики?
— Как вам это удаётся?! — хором вопрошают собравшиеся.
— «Ловкость рук и никакого мошенства», — наслаждаюсь видом сбитых с толку профессоров, — в прямом смысле. Мы с Анечкой используем язык знаков, когда, например, надо передать личное сообщение в людном месте. То, что стороннему наблюдателю кажется простым разминанием пальцев, является передачей закодированного сообщения: на руке пять пальцев, который может два состояния, быть согнутым и выпрямленным. Итого на одной руке два в степени пять или тридцать две различные комбинации, что отлично подходит для кодирования русского алфавита. Руки Ани были мне отлично видны в отражении от вазы. Всё!
— Здорово вы нас провели…
— А теперь, товарищи, — встаю со стула и поднимаю руку, — давайте поговорим о вещах серьёзных. Не скрою, что я приехал в Оптический институт вовсе не для того, чтобы участвовать в ваших торжествах, а для предложения сотрудничества между моим Спецкомитетом и ГОИ. Но узнав о том раздрае, что царит в стенах института, засомневался стоит ли игра свеч…
— Товарищ Чаганов, моя фамилия Теренин, — вскакивает со стула молодой высокий широкоплечий мужчина лет тридцати, — я занимаюсь… пока занимаюсь атомной спектроскопией, в частности спектрами редких земель, новое руководство создало в институте невыносимую обстановку, закрываются фундаментальные научные исследования, нас хотят заставить выполнять, по сути, функции надсмотрщиков за соблюдением технологических процессов и рецептуры на оптических заводах. Несогласных целенаправленно выдавливают из института, не гнушаясь самыми низкими действиями. Например, группа наших сотрудников в связи с двадцатилетием ГОИ была награждена орденами, в их числе и новый директор Чехматаев, а имени академика Рождественского, создателя Оптического института в списке награждённых не оказалось… Это подло!
— Не это главное, Александр Николаевич, — останавливает ученика академик, — причём тут ордена, главное в том, что в Оптическом институте целенаправленно убивают науку.
— Ваша позиция понятна, — снова беру слово после того, как о том же, но своими словами, высказались почти все присутствующие, — перед поездкой к вам, я поинтересовался о состоянии дел на Ленинградском оптико-механическом заводе. Положение там катастрофическое. Почти вся продукция выпускается со значительными превышениями допусков параметров оптического стекла по преломлению и дисперсии. Каждая новая партия марочного стекла сильно отличается от предыдущей. Мой вопрос такой: является ли это только результатом нерадивости работников ЛОМЗа или тут присутствует влияние несовершенства производственного и измерительного оборудования? И второе: можно ли использовать такое стекло в каких-то оптических приборах или это окончательный брак?
— Кхм-кхм, ну давайте я что ли попытаюсь ответить, — берёт слово худой высоколобый мужчина лет сорока, — моя фамилия Слюсарев, я занимаюсь расчётами оптических систем. Однозначно ответить на первый ваш вопрос, товарищ Чаганов, нельзя. Все понемногу вносят свой вклад в это чёрное дело. Я не снимаю ответственности и с разработчиков оптических систем, порой мы задаём чересчур жёсткие допуски, потому что не в состоянии точно рассчитать их влияние на аберрации, особенно высших порядков. Физически не в состоянии, так как эти вычисления требуют десятков и сотен последовательных итераций. Зачастую марочное стекло с превышением допусков ещё можно использовать, но для этого необходим кардинальный пересчёт всей оптической, что может по времени занимать месяцы если не годы. Поэтому такое стекло идёт в брак.
— Понимаю, Георгий Георгиевич, а вы не пробовали производить расчёты на вычислительных машинах, тех, что производят в ЛФТИ?
— Пробовали, товарищ Чаганов, время вычислений действительно сократилось, но не настолько как мы ожидали, сказывается малое количество ячеек памяти и невысокое быстродействие машины. Расчёты будут продолжаться недели, что для производства неприемлемо, к тому же нам пока не удалось получить такую в своё полное распоряжение.
— То есть дело только в скорости вычислений? Это поправимо. С нового года в Москве начнётся выпуск новых, значительно более быстрых вычислительных машин с большей памятью: быстродействие и объём памяти ориентировочно повысятся в тысячу раз. Я могу посодействовать в выделении ГОИ одной такой машины.
— В тысячу раз! — выдыхают учёные.
— Приезжайте, смотрите, первая эФВМ у нас уже работает. На первых порах будем консультировать в составлении программ. Поймите, товарищи, обстановка в мире очень напряжённая, новая мировая война уже началась, только идёт она пока не в Европе, а в Азии. Уверен, что уже в следующем году пламя займётся и у наших границ. Это означает, что потребность в биноклях, артиллерийских и винтовочных прицелах, возрастёт многократно. Просветление оптики — важнейшая тема! Получены сведения о новых прорывных разработках в этой области в Америке, товарищ Гребенщиков, вы тоже приезжайте ко мне в Москву, там получите подробное описание техпроцесса. Надо немедля провести эксперименты с этими новыми просветляющими покрытиями. Сейчас не время для распрей, но руководитель, который не обеспечивает слаженной работы коллектива профессионально непригоден для этой работы. Уверен, что товарищ Чехматаев в скором времени будет снят с этой работы…
«По образованию директор ГОИ двигателист, будет просто организовать ему перевод в Ярославль или Пермь».
— И последнее, я лично обращусь к Клименту Ефремовичу и думаю, что он исправит ту несправедливость по отношению к академику Рождественскому.