Недоброе утро (СИ)
Дверь открылась и Леха заорал:
— Вы че, придурки, делаете? У вас мозгов что ли совсем нет? Там же дети маленькие, какого хрена… — тут охранник долбанул его шокером.
То есть сразу было непонятно, что там произошло, но Леха сел на задницу, дверь закрылась, и голос из-за нее сказал:
— Недолго вам нервничать осталось.
Вот тут мне стало реально не по себе.
Не знаю, сколько нас держали в заточении. Охрана снабдила нас двумя жестяными ведрами для справления надобностей, и всё — как будто вымерли там.
Усевшись у бетонной стенки прямо на пол я пялился на неверный огонек фонаря. Внятных мыслей в голову не приходило. Как выпутаться из всей этой ситуации — я не представлял. Оставалось только сидеть и ждать.
Вдруг в полный рост поднялся полковник Вайсаров. Он шатался и по всей видимости был все еще пьян.
— Р-ребята! Не ве-е-ешать носы! Еще не спето столько…
— Сядьте вы уже! — буркнул Леха.
— Тихо-тихо-тихо! Я говорю, что ещ-ще не все закончилось! — полковник пошатнулся, оперся на стену и сполз по ней.
— Ага. Щаз-з-з, — скептицизму Лехи не было предела. — Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете, мать его!
— Но-но-но! — сказал полковник. — Я слова на ветер… То есть да!
И захрапел. Леха цыкнул зубом, а у меня в голове зашевелились какие-то смутные и неясные мысли. Не так прост наш полковник, чтобы по пьяни бахвалиться. Что-то он знает…
Лязгнули двери.
— На выход по одному. Руки на затылок, не дергаться! Первый пошел!
И мы потянулись к выходу. А что оставалось делать?
Каждому надевали мешок на голову, и мне тоже. А потом толкали в спину и подгоняли окриками.
Солнце пробилось сквозь мешковину и свежий ветер донес до меня запахи с реки. Та-ак.
— На колени!
Вот уж хренушки! Меня крепко пнули и я волей-неволей ощутил коленями холод бетона.
А потом с нас сняли мешки. На секунду ослепнув от яркого солнца, я наконец разглядел, где мы находились.
Набережная Берегового. Мы стояли у самой кромки воды, на бетонных плитах, а за перилами Остапчук собрал почти все выжившее население города. Толпа гудела и шумела, глядя на нас — десятка три мужиков и парней, которых держали под прицелом бойцы Остапчука.
Над всем этим нависали зеленые склоны крутого правого берега, на котором, собственно и располагался Береговой.
Остапчук появился на самодельной трибуне, смонтированной тут же, на набережной, и поднял руку, призывая к тишине.
Мне вспомнилось, что в моем не столь далеком детстве эти крутые берега вовсе не были зелеными, и никакой ухоженной набережной тоже не было… Тут были песчаные обрывы, в которых ютились ласточки-береговушки, и опасное дно с корягами и омутами. И скоро, по всей видимости, снова все вернется на круги своя…
Остапчук вещал:
— …справедливый суд приговорил этих врагов народа, и приговор будет приведен в исполнение! Никто не смеет посягать на наше великое общество и те блага, которых мы добились благодаря достижениям демократии! Враги народа и враждебные элементы…
А солнце тем временем скрылось за тучкой и вообще — заметно похолодало. Остапчук вещал долго, и на какой-то особо торжественной ноте мне вдруг показалось что я слышу какие-то звуки, похожие на мелодию песни.
Или не показалось? Вообще-то это было похоже на бред.
— …выплыва-ают расписные
…Стеньки Ра-азина челны!
Из-за поворота реки показалась целая флотилия во главе со ржавым баркасом. Катера, моторные лодки, резиновые лодки… Они шли, подгоняемые северо-западным ветром, который нес разухабистые слова впереди них:
— … и за бо-орт ее броса-ает
… в набежа-а-авшую волну-у!
Тут ветер развернул во всю ширь флаг, который украшал ржавую рубку ржавого буксира.
С черного полотнища во всю глотку улыбался оскаленный череп.
А потом откуда-то сверху раздался лихой разбойничий свист и я увидел шеренгу всадников, которые выстроились на самом верху, над кручей.
А из мощного громкоговорителя на буксире раздался спокойный, властный голос:
— Господа демократы! П-прошу вас не поднимать панику и сложить оружие. В п-противном случае вы будете уничтожены с особой жестокостью.
Пока толпа не отошла от шока, Тиран щелкнул переключателем громкоговорителя и сказал:
— Второй раз я п-повторять не буду, поэтому слушайте внимательно, — он вздохнул, посмотрел на затянутое тучами небо, и продолжил: — Итак. Раз я здесь, то вам придется смириться с тем, что теперь я буду тиранить эти земли по своему собственному разумению. У вас есть два варианта: вы подчиняетесь мне и присягаете на верность, или собираете свои вещи и в течение двух недель выезжаете за пределы пятидесятикилометровой зоны от этот самого места… Все понятно?
Какой-то ушлый дядька поднял руку. Помнится, он был страшим в бригаде строителей, еще при Вайсарове:
— А какие порядки вы собираетесь тут вводить? Мы же должны знать, на что нам рассчитывать, если останемся.
Тиран чуть дернул головой. Видимо, у него не было настроения отвечать на какие бы то ни было вопросы.
— Вы можете рассчитывать на то, что те з-законы, которые я установлю, будут соблюдаться неукоснительно. Каждый из вас будет иметь возможность заниматься своим делом, развивать его и улучшать свое материальное благосостояние. П-подати и налоги будут строго фиксированы и неизменны. Я приложу все усилия для того, чтобы Береговой стал б-безопасным местом. Единственным условием является беспрекословное п-подчинение.
Тиран снова вздохнул и замолчал. А все тот же ушлый мужик спросил:
— Вы что, тоже рай на земле строите?
И тут Тиран усмехнулся. Елки-палки, этот монстр на самом деле усмехнулся!
— Нет. Я строю Тиранию.
Над толпой повисло тягостное молчание, которое нарушил полковник Вайсаров. Широкими шагами он приблизился к трибуне, расталкивая людей. Тиран благосклонно глянул на него, а полковник оглядел толпу и сказал:
— Я сюда пригласил этого человека. Потому что те, кто пришел к власти после меня, были во сто крат хуже! И для меня честь первым присягнуть ему! Не знаю, как это правильно делается… — Вайсаров стал на одно колено и сказал: — Клянусь быть верным вам до самой смерти. Я ваш человек с этой самой секунды.
Тиран спустился с трибуны, положил ему ладонь на голову и сказал:
— Теперь я за тебя в ответе. Ты мой человек. Вставай! Ты все правильно сделал!
И снова запахло дремучим средневековьем, когда вассалы приносили сеньору оммаж и становились перед ним на колени. Тирану все это доставляло огромное удовольствие, у него даже глаза горели. Следом за Вайсаровым потянулись люди, один за одним. Стадный инстинкт — великая вещь! Даже бойцы, которые сильно растерялись после смерти Остапчука, потихоньку подходили к трибуне и повторяли слова полковника: «Я ваш человек».
Я оглядел наших, ямпольских, и у меня даже какая-то гордость на сердце проявилась. Все так и стояли на бетонных плитах, сжимая в руках трофейное оружие, ни один не дернулся в сторону трибуны.
Кудеяр осмотрел нас всех, а потом сказал:
— Так, нам пора. У нас свои дела. Правильно?
Конечно, это было правильным! Нам нужно было выручать своих. И срать на Тирана, местных и прочая…
Тимур своими черными глазами высмотрел в толпе одного из офицеров Остапчука и мигом схватил его за грудки.
— Где, мать твою, держат наших?
— Дык, это…
Защелкали затворами опричники, увидев беспорядок. А Тиран остановил их жестом руки и сказал:
— Их держат в каком-то к-концлагере… Концлагере Лобастого, кажется… Там ваш друг с мачете где-то орудует. Я еще наведаюсь к вам в гости.
Но мы его уже не слушали. Вся компания человек в двадцать ямпольских рванула вверх по круче. Всадники расступились, и мы увидели на парковке неподалеку технику, на которой сюда подъехали остапчуковы архаровцы. Они уже были разоружены опричниками, поэтому вялые их протесты были нами проигнорированы, и на двух грузовиках мы погнали в сторону концлагеря.