Клор (СИ)

— Что, прости? — суть вопроса дошла до меня не сразу.
— Вот, например, открыв дверь в нужник Кахваджи, почему ты сразу отсечку на запахи не поставил? Или когда мы после теракта встретились — у тебя была тысяча и одна возможность пробить блокировку пространства, но ты решил тупо и храбро рубить всё клинками.
— А, ты об этом… — я откровенно завис. Такие вопросы попросту не приходили мне в голову. — Наверное, слишком привык к эфирному голоду. В благословенные времена ООН нам выдавали полсотни капсул эфирного конденсата — по декачару каждая — на весь отдел на год.
— Интересно…
— А разве в Конторе Глобального Бесилова было иначе? Союз, конечно, даже отец не застал, но и Федерация до Третьей особо не славилась маготехникой вроде как.
Джин смерила меня долгим изучающим взглядом, как будто видела впервые, и спросила:
— А с чего ты решил, что мы из Конторы?
Передо мной вновь раскрылась перспектива очередной пересборки картины мира. Хотя, конечно, нужно отдать должное Гаю: образ русского офицера сидел на нём безупречно. Но в то, что он просто забыл сказать Джин об их легенде, не верилось совершенно. Значит, никакой легенды нет. Следовательно, Гай шпарит одеколон из довольно редкого артефакта просто из любви к искусству. Итого: что вообще происходит?
Альтернатива: всё идёт по плану, и Джин кормит народ байками про то, что Конторы не существует. Плюс образ Гая: для того, чтобы играть на таком уровне, нужно быть профессионалом высшей пробы. То есть Гай так и так выходит гэбэшно-нелегальным персонажем. Только что проку выдавать себя за Бурильщика в мире, где никто не слышал про Контору? Не заради меня одного, в самом-то деле. Тем не менее, такое положение вещей выглядело значительно менее противоречиво. Его я и решил придерживаться.
— Так, гражданин комиссар, — сказала Джин, когда мы дошли до чего-то, что напоминало бы перекрёсток, если бы сквозной проход не был перегорожен дециметровыми осадочными отложениями, — добро пожаловать на краткий курс ориентирования в Бирже. Сейчас мы сворачиваем на Лампадку — на архитектурном плане она отмечена как Проектируемый проезд номер двадцать два — и начинаем считать все проходы внутрь, кхм, зданий.
— Так, погоди, — я решил сразу расставить все точки в конце голосовых, — а если бы мы шли с другой стороны?
— Лампадка тупиковая.
— Она же проектируемый проезд?
— Да.
— Тупиковый? — а ведь ещё поутру мне казалось, что я неплохо ориентируюсь в этом районе.
— Именно. Привыкай, — Джин послала мне сочувствующий взгляд. — Здесь бал правит исторический принцип. Не ищи логики. Сколько проходов прошли?
Я задумался. Эльёдовый портал у перекрёстка, круглый зелёный лючок, нечто смутно прямоугольное, перекрытое массивной шторой цвета грязи с мостовой и кособокое чудовище с кое-как подогнанной деревянной дверцей, итого:
— Четыре.
— Пять, вообще-то. Дай-ка угадаю: ты пропустил дыру от раскрошившегося известняка?
— Но туда же разве что ребёнок протиснется…
— Каждый проход означает каждый проход, понял? — Ферон наставительно подняла палец. — Без исключений. Даже собачьи дверцы.
— А как быть со скрытыми?
— Ты их не увидишь всё равно, так что расслабься.
Мы остановились около массивного железного люка, наклонившего потёки ржавчины под сорок пять градусов к горизонту.
— Знаешь, если бы мне приходилось каждый день спускаться в этакую нору, то я бы тоже, наверное, хотел разнести весь мир к чертям, — задумчиво прокряхтел я, преодолевая сопротивление надсадно скрипящих петель.
— К галерее Плитки вообще-то есть нормальный путь, но Кахваджи с похмелья вспомнил самый короткий, — флегматично бросила Джин, никоим образом не содействуя моей борьбе. — А может, из принципа решил устроить тебе это развлечение. Он, вообще-то, мужик сообразительный, просто одеколонится уже с неделю.
— Так, постой, — я резко распрямился, и люк вернулся к естественному состоянию, спугнув грохотом нескольких воронов. — С этого момента поподробнее.
Ферон кивнула.
— То есть мы могли просто зайти внутрь как нормальные люди, а не будить полквартала?
 
— Могли. Но тогда ты бы остался без курса ориентирования на местности.
— И Кахваджи можно было не мучить?
— Не, это, прости, святое, — Джин грустно усмехнулась. — Нечего на Гаевы разводки вестись. И, к вопросу о, ты мог его от этого избавить одним заклинанием на вытрезвление.
Я попытался просверлить Ферон взглядом. Она лишь широко улыбнулась, прикрыла веки и подставила лицо струям дождя. С десяток секунд мы слушали стук капель. Я понимал, что Джин совершенно права, а я на самом деле порядком затупил. Там нужно было, конечно, немного больше одного заклинания, да и в медицинских я никогда не был силён, полагаясь больше на достижения науки, но по фактам всё сходилось. Однако это понимание ничуть не унимало пытающейся прожечь грудь ненависти. Я процедил сквозь зубы:
— А Кахваджи-то прав был.
— В самом деле? — Ферон не то что не повернулась ко мне — даже глаз не открыла. — Идея идти мучить Кахваджи — целиком и полностью твоя, между прочим.
— Во-первых, я про Кахваджи не знал, а во-вторых, я спрашивал про другие варианты! Это ты только один назвала! Откуда бы мы ещё узнали про комнату Тоуро? И так, для справки: квартировладельцы в подобных ситуациях стараются как можно быстрее нового жильца найти, так что ждать нам никак нельзя было!
— Ты спрашивал про линейную полицию, а не про жилище Тоуро. Спросил бы про Тоуро — я бы тебе сразу ответила, Гай это ещё вчера выяснил. У того же самого Кахваджи, кстати, в процессе абсорбции спиртосодержащих веществ.
— Непечатница ты бессердечная.
Джин звонко расхохоталась абсолютно счастливым, невинным смехом человека, услышавшего пушистую новость о прекрасных котятах. Я же чувствовал себя совершенно опустошённым и оболваненным. Пустота в груди нашёптывала, призывала, требовала наполнить её. Например, в компании Гая и городового. Джин же тем временем отсмеялась, повернула ко мне сияющее незамутнённой благостностью лицо и только что не пропела:
— Ты только при Гае такое не ляпни. Он за оскорбление дома может и сатисфакции потребовать.
Я остался молчалив и недвижен.
— Ладно тебе, Тит Кузьмич, чего надулся как дирижабль в стратосфере? — Ферон изобразила выражение вселенского сочувствия и принятия и протянула ко мне раскрытые ладони.
Иногда логическая цепочка складывается сама собой — нужно лишь накопить достаточный объём данных. Будто при взблеске молнии увидел я, как глупо просчитался, и понял все расчёты своих, да простит меня за такое отец, сослуживцев. Фероны — действительно гениальные актёры. Они могут сыграть что угодно, даже ненавидящего любые дурманящие вещества клорского контрразведчика, изображающего имперского шпиона, притворяющегося агентом КГБ с алкогольной зависимостью. Верить нельзя ничему из того, что они показывают. А гадать о том, есть ли хоть что-то настоящее под масками, скрытыми за другими масками, — самое неблагодарное дело на свете.
— Итого: мы потратили полтора часа на, прости, что? — мой голос стал ровен и бесстрастен.
— На обучение хронического боевика азам оперативной работы, не подразумевающей ломания лиц. И командному слаживанию, разумеется, — Джин продолжала освещать пасмурную хмарь лёгкой полуулыбкой.
— Если так, то эффект скорее отрицательный.
— Но он есть. Главное — не стагнировать.
Я покачал головой и тяжело вздохнул. Слишком сильно я привык доверять напарникам — в боевых заданиях иначе нельзя. А обманутое доверие — пусть и профессиональное — чувство крайне паршивое. Ферон была права на все двести процентов. Да, я тупой боевик. Да, я привык к работе в команде других специалистов. Да, с собственно расследованиями и анализом данных я был знаком только благодаря стандартной интерполовской подготовке. И всё это в сумме не отменяло того факта, что Ферон — бессердечная непечатница.
Я встретился взглядом с чрезвычайно упитанным вороном, чистившим перья метрах в десяти от нас. Шестое чувство кольнуло сознание смутной тревогой, но я был слишком погружён в проработку нового понимания границ доверия при взаимодействии с Силами Превентивной Городской Самообороны, чтобы обратить на это внимание.