Повесть моей жизни. Воспоминания. 1880 - 1909

Оказалось, что нехорошо было не ожидавшему казни маркизу, на что жаловаться смысла уже не имело, а самому профессору.
По-видимому, в университете лекции Кареева проходили не более оживленно, и это сказывалось во время экзаменов.
Раз какой-то студент безнадежно молчал на экзамене по новой истории. Наконец, потеряв надежду услышать что-нибудь, Кареев сказал:
— Ну, если вы не можете ничего рассказать по билету, расскажите нам что-нибудь о Наполеоне III.
— Профессор шутит, — с апломбом заявил студент. — Уж это-то я знаю, что Наполеон был один.
Должно быть, он благополучно проспал всю историю Наполеона III.
Тем не менее и курсистки, и студенты очень хорошо относились к профессору Карееву. Он импонировал своими обширными знаниями, подкупал прекрасным отношением к слушателям и внушал уважение неизменным благородством, какое он проявлял во всех столкновениях студентов с начальством, и своим твердым поведением во время всех студенческих историй.
Год промелькнул как-то незаметно, и я снова очутилась дома.
На этот раз мне не повезло. Перед самым отъездом в Петербург осенью я серьезно заболела, и мне не пришлось уехать.
Я проболела почти все первое полугодие, и тетя советовала мне не комкать занятий на 4-м курсе, а лучше пропустить весь год и в будущем году прослушать весь курс с начала. Я согласилась, тем более что тетя с дядей собирались поехать на весну в Крым с компанией знакомых нижегородцев.
 Поездка в Крым 
Дядя заканчивал обследование нижегородской губернии и собирался уезжать из Нижнего. Он получил предложение от петербургской городской управы взять на себя заведывание петербургской статистикой и организацию в этом году всеобщей переписи в Петербурге.
И то, и другое было для него очень заманчиво. Кроме того, его привлекало в Петербурге участие в редакции незадолго до того образовавшегося журнала «Русское богатство». И редакционный коллективу ближайшие сотрудники были его хорошие знакомые, и люди, с которыми он был тесно связан идейно. Главное, в редакцию был приглашен и Короленко, давший согласие с условием, что будет часто наезжать в Петербург, но работу вести в Нижнем. Он не хотел порывать с Нижним, столичная жизнь его не привлекала. Дядя все же надеялся, что Владимир Галактионович, втянувшись в редакционную работу, сам увидит, что вести ее из Нижнего трудно, и даст себя убедить переехать в Петербург.
Момент для поездки в Крым выдался очень удобный. Дядя закончил работу в Нижегородском земстве. А служба в Петербургской управе начиналась только с августа.
Вся наша компания не бывала в Крыму и ожидала большого удовольствия от этого путешествия. Из Нижнего с нами ехали наши хорошие знакомые Гориновы, муж и жена, и С. Д. Протопопов, побывавший незадолго до того с В. Г. Короленко в Америке на Чикагской выставке. В Москве мы на несколько дней останавливались у моего отца и прихватили с собой мою сестру.
Поездка вышла замечательной. Ни у кого не было особых забот, все находились в прекрасном настроении и с наслаждением любовались восхитительной крымской природой. Сестра и я быстро научились верховой езде на хорошо выезженных крымских лошадях и вместе с С. Д. Протопоповым сопровождали фаэтон, в котором ездили дядя с тетей и Гориновы. Мы посетили все лучшие места Крыма от Алушты до Алупки, и никогда потом они не казались мне такими чудесными, как той весной.
В половине лета Гориновы возвращались в Нижний. Дядя с тетей решили ехать с ними для последних сборов и приготовлений к переезду в Петербург. Сестру отец тоже звал домой, а меня приглашали погостить под Алуштой мои знакомые Винберги. Вместе с их младшей дочерью я училась на Курсах.
Винберги жили в так называемом профессорском уголке, между Алуштой и Аю-Дагом. Это место освящено воспоминаниями о Пушкине, гостившем там в имении Раевских. Там до сих пор был жив платан Пушкина. Под ним он любил сидеть по вечерам.
Я прожила у Винбергов около месяца, а на обратном пути собиралась остановиться в Москве у отца, в ожидании, пока дядя с тетей не устроятся в Петербурге. По дороге в Москву я предполагала заехать в Екатеринослав к своей гимназической подруге, служившей учительницей в местном железнодорожном училище. Она усиленно звала меня навестить ее.
 
Я написала ей перед отъездом, попросив известить телеграммой, если ей почему-либо неудобно будет увидеться со мной сейчас.
Телеграммы я не получила, но смело пустилась в путь. Железная дорога не шла через Екатеринослав. Со станции Синельниково пересаживались на другой поезд и ехали еще часа два. В Синельникове меня обокрали, вытащили из сумочки портмоне со всеми моими деньгами. Билет, по счастью, лежал отдельно. В Екатеринослав поезд приходил поздно ночью.
Я, конечно, была уверена, что моя подруга встретит меня. Каково же было мое удивление, кода перрон оказался пуст.
Я спросила у сторожа, где железнодорожное училище. Оно было против вокзала, и я пошла туда. На мой настойчивый стук вышла сторожиха и сказала, что учительница давно уехала в Нижний к матери. Не оставила ли она письма мне, спросила я. Сторожиха провела меня в ее комнату. На столе лежало мое нераспечатанное письмо. Она, значит, и не подозревала о моем приезде.
У меня сохранился только обратный билет от Екатеринослава до Синельникова и еще бесплатный билет первого класса от Курска до Москвы. И ни копейки денег. В Синельникове я решила посоветоваться с начальником станции и зашла к нему. Войдя в мое положение, он приказал выдать мне билет третьего класса до Курска. Я записала его фамилию, чтобы отец смог вернуть ему деньги за билет.
Но хуже всего было то, что я страшно проголодалась, а купить съестного не могла. С завистью смотрела я на пассажиров, развязывающих узелки с хлебом, яйцами и огурцами. Вероятно, многие из них угостили бы меня, но я стеснялась попросить даже корочку хлеба. Наконец, мы приехали в Курск, и я пошла показать мой билет. Начальник станции знал отца и сейчас же велел носильщику перенести мои вещи в отдельное купе первого класса. Я пыталась отказываться, вещей у меня было совсем немного. К тому же двугривенного дать носильщику не имелось. Пришлось и тут объяснять мои обстоятельства. Начальник станции успокоил меня и все же послал носильщика с вещами. Одно ему не пришло в голову: что я умираю от голода. Я же опять постеснялась сказать.
Последовала еще одна голодная ночь в роскошном купе первого класса. Поутру, проснувшись, я увидела, что мы уже подъезжаем к Кускову, где жил на даче отец с семьей. И он, и все дети встречали меня — оказалось, начальник станции был так любезен, что послал телеграмму отцу.
Едва выйдя из вагона, я простонала:
— Ради Бога, поскорей накормите меня, я умираю от голода.
Как теперь, помню поставленную передо мной большую кринку с простоквашей и увесистый кусок черного хлеба.
Я очистила всю кринку под любопытными взглядами всей семьи и только затем рассказала свои приключения.
Отец посмеялся надо мной, найдя, что во всем я сама и виновата. Как можно было заезжать в Екатеринослав, не зная наверное, что меня ждут там. Если бы я не заезжала, меня бы и не обокрали. А уж если так случилось, надо было сказать начальнику станции, что голодна, и он бы с радостью покормил тебя.
Но теперь все неприятности миновали. В их семье я провела очень приятный месяц.
 Приезды В. Г. Короленко в Петербург. 
 Неудачное знакомство с Чеховым 
Кончать Курсы мне приходилось уже не со своим курсом, а со следующим. Мои однокурсницы кончили еще весной. Я не очень жалела пропущенный год. Мне казалось, что Курсы уже дали мне все основное. Но тетино предположение, что я смогу лучше заниматься, если начну с начала учебного года, тоже не оправдалось. Прежде всего, я жила теперь не в курсовой обстановке. Тетя с дядей переехали в Петербург, и я, конечно, поселилась с ними, а они нашли квартиру в одном доме с Лесевичами, на Лиговке, очень далеко от Курсов.