Жизнь за Родину. Вокруг Владимира Маяковского. В двух томах
В ноябре 1929 года Я. Блюмкин был арестован в Москве, как активный участник троцкистского заговора. Перед этим он, зная о возможном аресте, некоторое время скрывался на квартире, принадлежавшей вчерашней эмигрантке Раисе Идельсон (вместе со своим мужем художником Робертом Фальком она жила на Мясницкой улице, в двух шагах от Лубянки), довольно опрометчиво встречался со своей подругой Е. Горской («Эрной»), попытался выехать из столицы в Ростов. В ходе задержания, которое было произведено, по всей видимости, после доклада «Эрны» по команде, оказал отчаянное вооружённое сопротивление, попытавшись скрыться от опергруппы на автомобиле. Однако арест опытного и хорошо обученного разведчика был проведён некачественно, со стрельбой и погоней в самом центре Москвы. Как выяснилось позднее, в центральном аппарате не смогли найти достаточного числа подготовленных оперативников для такого ответственного задания. Среди изъятых при обыске вещей у Блюмкина были обнаружены книга Владимира Маяковского с дарственной надписью «Товарищу Блюмочке», наградной «браунинг», пара сотен рублей. Его коллеги немедленно распространили фантастический слух о том, что при обыске следователем был изъят «чемодан, полный долларов и рублей».
После интенсивных допросов, 20 октября 1929 года Блюмкин дал следователю признательные показания:
«16 апреля у меня было первое и единственное свидание с Троцким. Оно произошло в его квартире на улице Исет-паша и продолжалось свыше четырёх часов. При тех чувствах, которые меня охватили, я в первый раз за многие годы своей работы в органах ОГПУ потерял чувство чекистской дисциплины. Вместе с тем другая, чисто деловая, сторона этой дисциплины заставила меня идти на свидание с Троцким, соблюсти конспиративные гарантии, чтобы не создать опасности для моей непосредственной работы.
Очень большая часть нашей беседы была посвящена вещам, политического интереса не представляющим. Троцкий рассказывал подробности своей высылки, своего жития в Алма-Ате, предавался ещё некоторым более отдалённым воспоминаниям, делился своими взглядами на визы в Европу, своими впечатлениями от Турции и т. поинтересовался моей жизнью и работой за весь период до моего отъезда за границу. Когда эта личная часть беседы была окончена, Троцкий направил нашу беседу на политические рельсы. Он не занимался сколько-нибудь полным изложением своего политического настроения, очевидно, полагая, что я достаточно о сём осведомлён. Прежде всего я услышал от него совершенно явную точку зрения на возможность падения советского режима, не как отдельную перспективу, а как на возможность ближайших месяцев. Помню его дословное выражение: „Раньше волна шла вверх, а теперь она идёт вниз, стремительно вниз“. При этом Троцкий не мотивировал, в результате каких катастрофических процессов он высказывает убеждение о падении Советской власти чуть ли не в ближайшие месяцы. Помню твёрдо, говоря о своих взаимоотношениях с представителями ГПУ в консульстве, он сказал мне: „Я этому товарищу Минскому сказал, что, может быть, Вы меня через 3–4 месяца позовёте доклад прочесть на тему `Что делать?`, но тогда уже будет поздно“. Впечатление у меня было такое, что Троцкий свою высылку рассматривает чуть ли не в качестве одного из признаков возможности падения советского режима в ближайшие месяцы. Ограничившись этой фразой, он сразу перешёл к тому, что в связи с такой перспективой фактически должна делать оппозиция. Он сказал, что, так как Советская власть может в ближайшее время погибнуть, то задача состоит в том, чтобы среди элементов коммунистической партии найти такие кадры, которые, при смене советского режима какой-нибудь другой системой, образуют левую часть пролетариата в условиях этой новой системы, когда теперешняя компартия будет непоправимо скомпрометирована в глазах пролетариата, и что нужно строить нелегальную организацию не только для сегодняшнего, но и для завтрашнего дня…» И далее: «Всей специфичности частной проблемы высылки Троцкого я тогда не понял. Высылка меня страшно взволновала также в эмоциональном смысле. Я был несколько дней в состоянии нервного заболевания. Факт высылки Троцкого за границу воспринимался мною под углом грозящей ему физической опасности. Для меня не было ни малейшего сомнения в том, что он будет в ближайшие дни убит террористическими элементами монархической эмиграции. Я считал, что при всех его политических заблуждениях партия не должна была ставить его перед этой опасностью. Я считал также, что партия не должна была, высылая его за границу, лишать его возможности вернуться к ней. Фракционная узость мешала мне причину этого видеть не в самом Троцком, а в партии. Моя первая реакция была немедленно выехать в Константинополь, но интересы дела взяли верх, и я провёл в Европе столько времени, сколько нужно было для успешного совершения всех моих операций».
Уже в тюремной камере, опираясь на собственный практический опыт, Яков Блюмкин подготовил для коллег методическое пособие «О поведении в кругу литературных друзей», затем изложил собственную биографию на 10 листах (непонятно зачем и для кого): «Мои колебания всегда шли справа налево, всегда в пределах советского максимализма, — уверял он. — Они никогда не шли направо. На фоне моей жизни это показательно.
Имею 4 огнестрельных и два холодных ранения. Имею три боевые награды. Состою почетным курсантом Тифлисской Окружной Пограничной школы ОГПУ и почётным красноармейцем 8-го полка Войск ОГПУ (в Тифлисе)».
Уже 3 ноября 1929 года специальная коллегия ОГПУ в составе Менжинского, Ягоды и Трилиссера, во внесудебном порядке [128], на основании Постановления Президиума ВЦИК от 5/у-1927 года «за контрреволюционную деятельность, повторную измену делу пролетарской революции и советской власти, за измену революционной чекистской армии и шпионаж в пользу германской военной разведки» приговорит бывшего боевика к расстрелу, с конфискацией всего имущества [129].
Впрочем, в процессе обсуждения приговора мнения членов коллегии ОГПУ разделились: за расстрел высказались Ягода, Агранов, Паукер, Молчанов и др. Против — Трилиссер, Артузов, Берзин. Сам председатель ОГПУ Менжинский на заседании присутствовать не смог — был болен.
5 ноября 1929 года Политбюро ЦК ВКП (б) приняло постановление № 106 «О Блюмкине»:
«а) Поставить на вид ОГПУ, что оно не сумело в своё время открыть и ликвидировать изменческую антисоветскую работу Блюмкина.
б) Блюмкина расстрелять.
в) Поручить ОГПУ установить точно характер поведения Горской».
По рассказам Я. Агранова, присутствовавшего при казни, бывший капитан ГБ и орденоносец Яков Блюмкин сам командовал расстрельным отделением красноармейцев: «По революции, пли!», перед смертью успел крикнуть: «Да здравствует товарищ Троцкий!», охрипшим голосом запел «Интернационал».
Так что совсем не зря имажинист Вадим Шершеневич когда-то посвятил лихому другу стихотворение «Сердце частушка молитв»:
Я. Блюмкину
Другим надо славы, серебряных ложечек,Другим стоит много слёз,А мне бы только любви немножечкоДа десятка два папирос.А мне бы только любви вот столечко,Без истерик, без клятв, без тревог,Чтоб мог как-то просто какую-то ОлечкуОбсосать с головы до ног.И, право, не надо злополучных бессмертий,Блестяще разрешаю мировой вопрос.Если верю во что — в шерстяные материи,Если знаю — не больше, чем знал и Христос.И вот за душою, почти несуразною,Широколинейно и как-то в упор,Май идёт краснощёкий, превесело празднуяВоробьиною сплетней распёртый простор.Коль о чём я молюсь, так чтоб скромно мне в дым уйти,Не оставить сирот — ни стихов, ни детей;А умру — моё тело плечистое вымойтеВ сладкой воде фельетонных статей.Моё имя попробуйте, в Библию всуньте-ка:Жил, мол, эдакий комик святой,И всю жизнь проискал он любви бы полфунтика,Называя любовью покой.И смешной, кто у Данта влюблённость наследовал,Весь грустящий от пят до ушей,У весёлых девчонок по ночам исповедовалСвоё тело за восемь рублей.На висках у него вместо жилок — по лилии,Когда плакал — платок был в крови,Был последним в уже вымиравшей фамилииАгасферов единой любви.Но пока я не умер, простудясь у окошечка,Всёсмотря: не пройдёт ли по Арбату Христос, —Мне бы только любви немножечкоДа десятка два папирос. [1.279]