Жизнь за Родину. Вокруг Владимира Маяковского. В двух томах
«Стальная женщина» — бывший комиссар разведотряда штаба 5-й армии, а позднее талантливый публицист Лариса Рейснер — уже после гибели Гумилёва сказала: «Если бы перед смертью его видела, — всё ему простила бы, сказала бы правду, что никого не любила с такой болью, с таким желанием за него умереть, как его, поэта, Гафиза, урода и мерзавца. Вот и всё».
Стоит ли удивляться тому, что написанная Маяковским в этом же году поэма «Хорошо» прозвучала как панегирик ВЧК:
А потомтопырилиглаза-тарелиныв длиннуюфамилийи званий тропу.Ветерсдираетсписки расстрелянных [107],рвёт,закручиваети пускает в трубу.Лапаклассалежит на хищнике —ЛубянскаялапаЧе-ка.— Замрите, враги!Отойдите, лишненькие!Обыватели!Смирно!У очага!И ещё одна цитата:
Юноше,обдумывающемужитьё,решающему,сделать бы жизнь с кого, скажуне задумываясь:«Делай еёс товарищаДзержинского».Конечно, это не какие-то бездарные вiрши некой Ю. А. Липиной:
На груди чекиста — с правой сторонывидим знак заслуги. В нём отраженыдоблесть и геройство, мужество и честь,в нём его работа, бдительность и месть тем, кто в волчьей злобе подлости творил,кто взрывал заводы, предавал, вредил.Зоркий глаз чекиста всюду проникал,маску диверсанта он распознавал…Там дальше ещё было про овчарку с именем Пурга, что «навострялаушки в поисках врага»…
Но было же у Маяковского написанное в 1928 году стихотворение «Дачный случай»:
Обфренчилисьформыкостюма ладного,яркие,прямо зря,вседостаютиз карманаиз заднегобраунингии маузера.Ушедшиеподымались года,и бровьпо-прежнему сжалась,когдаразлетался пеньи когдаза пулейпуля сажалась.Поляна —и ливень пуль на неё,огоньотзвенел и замер,лишьвздрагивалогазеты рваньё, как белоерваное знамя.Компаниядальше в кашках пошла,револьверостыл давно,пошлабеседа,в меру пошла.Но —знаю:революцияещё не седа,в бытуне ослепнет кротово, —революциявсегда,всегдамолода и готова. [1.49]Литераторы и чекисты на даче В. В. Маяковского в подмосковном Пушкино
Рядовая ситуация для отдыхающих в летнем доме на Акуловой горе представителей творческой интеллигенции и сотрудников ОГПУ — потренироваться в меткости стрельбы из «благожелательных браунингов» на дачном участке. Правда, обычно для таких соревнований Маяковский использовал духовую винтовку. На одной из общих фотографий, сделанных на даче, с ней как-то позировал Агранов.
Согласитесь, что вывод о молодости Революции, которая ещё не умерла, а по-прежнему молода, сделанный на основе факта хулиганской стрельбы из табельного оружия, был довольно неожиданным.
Есть у Владимира Владимировича похожее, но более раннее стихотворение «Строители коммуны»:
…а чекистстоит,работой завален,смотреть,чтоб Коммунуизнутри не взорвали…и позднее — «Неразбериха», об уставшем «как вол» сотруднике ЧК, которого испугались мальчишки — продавцы папирос и марафета на Лубянской площади.
Владимир Маяковский — один из многих советских поэтов, кто искренне считает насилие осознанной необходимостью, объективной реальностью беспощадной борьбы с классовым врагом. Таких строчек, как:
Пули, погуще!По оробелым!В гущу бегущим,грянь парабеллум!Самое это!С донышка душ!Жаром,жженьем,железом,светом,жарь,жги,режь,рушь!или:
Плюнем в лицотой белой слякоти,сюсюкающейо жертвах Чека!…сдайся, враг!замрии ляг!там же, есть ещё совсем позднее:
Если глаз твойврага не видит,пыл твой выпилинэп и торг,если тыотвык ненавидеть, —приезжайсюда,в Нью-Йорк,не у каждого советского поэта в ту сумеречную эпоху найдёшь.
Даже в прекрасно-лирическом «Письме товарищу Кострову из Парижа о сущности любви» можно прочитать:
Чтоб подымать,и вести,и влечь,которые глазом ослабли,Чтоб вражьиголовыспиливать с плечхвостатойсияющей саблей…
