Холодные песни
Я включил прогреваться радар. Видимость отличная, океан чист. Я взял штурманский бинокль и смотрел, как солнце падает за горизонт, а закатное небо, наливаясь темнотой, теряет краски.
Когда солнце почти исчезло, его крошечная дуга вспыхнула кроваво-красным, замерцала, стала увеличиваться, вспучилась багровой аркой, мигнула и стремительно налетела, как контур ударной волны. Она прошла над теплоходом, точно мост, – и все исчезло.
Горизонт опустел.
Я выбежал из рубки. Ничего.
В прочитанном накануне рассказе из сборника Павлова – «Среди боли и криков» – проступает простая, как крик боли, истина: мы все умрем. Умрем, исстрадавшись. Что мне открылось в этом рассказе, что почудилось среди холодного плеска волн? Ад?
Я и сам увлекался «странной» литературой. Мифы, легенды, даже откровенные страшилки. Но «Морские пейзажи» действовали по-другому. Они медленно разъедали меня изнутри четкой нотой одиночества и ужаса.
«Арка. Врата», – подумал я исступленно и омутно.
Вернулся в рубку. Меня ошеломил вид красной арки.
Что именно я видел? И видел ли?
Я посмотрел на вахтенного. Тот прятал взгляд, перебирал мореходные таблицы.
Я вспомнил слова капитана про красную дверь. Может, я сам создал красную арку? Мой мозг среагировал на изменения атмосферы, на догорающий солнечный диск, и когда краешек солнца, сверкнув на прощание, нырнул за четкую линию горизонта, я додумал эту пронзительную красную вспышку, мелькнувшую в темной линзе неба.
Я все еще держал бинокль вспотевшими пальцами, но не решился снова поднять его к лицу.
Спал плохо.
Идем на юг.
Капитан пригласил на ужин. В пустом салон-баре накрыли на четверых. Третий и четвертый – старпом и начальник экспедиции.
Креветки, черная икра, печень трески, бифштекс с луком, соус тартар, фрукты и овощи, красное вино и коктейли. Так и не понял, в честь чего этот прием с официантами в хрустящих смокингах. Западный сервис, как сказал старпом.
Капитан – весь торжественный, как проводы судна на корабельное кладбище, – налег на коктейли и стремительно окосел. Мне не давал покоя воротник его рубашки: воротник шевелился, приподнимался, а один раз мне почудилось, что по красной взмокшей шее капитана мазнула пара креветочных усиков.
Застольный треп перешел в цапанье капитана с начальником экспедиции. В рейсе нередко напряжение между комсоставом и зимовщиками, но капитан взбеленился по совершенно неясному поводу. Старпом мученически улыбался. Оставив нализавшегося капитана в его надежных руках, я и начальник экспедиции перебрались в мою каюту. Прихватили у артельного бутылку виски и две банки консервированного языка.
Мы как-то быстро сошлись на фоне нападок капитана. Начальник экспедиции – неторопливый мужчина между сорока и пятьюдесятью, выбритый череп, черные усики. Он увидел на столе книгу Павлова, и его открытое ясное лицо помрачнело.
– Пишу рецензию, – пояснил я. – Зимовали с Павловым?
– Зимовал.
– Что о нем скажете?
Начальник долго молчал.
– Тяжело говорить. Особенно когда знал человека со светлой стороны, как порядочного, трудолюбивого, спокойного, а потом его другой стороной повернули.
– Это как?
– Ну, если откровенно, за Павловым водились странности, было, да, но ведь не просто полярник, а и писатель… как вы. Задуматься мог крепко, потеряться, но это ерунда. А в ту последнюю зимовку Павлов будто угасать начал. Не мог сконцентрироваться на работе, только на своих записях.
– Он был чем-то испуган?
– Скорее, пугал других, – уточнил начальник с серьезным самурайским выражением лица. – Я ведь и на эспэшках руководил, и на Востоке, всякое видывал, но тут…
Начальника прорвало. Долго держал в себе, возможно, видел в отчуждении Павлова свою вину как руководителя.
В Мирном Павлова охватило душевное беспокойство. Подолгу сидел в задумчивости, сделался желчным, мрачным, дерганым. Стал тяготиться полярным бытом.
– На зимовке главное – равновесие коллектива, а Павлов напоминал подвижки льда под лагерем. Это не из-за старости, ну, знаете, когда человек сдает, хотя и это, наверное: внешне он как-то ужался, выцвел. Но и другое… Будто характер, натуру поменяли.
По пути в Ленинград Павлов долгими часами писал в каюте. Выходил только для того, чтобы смотреть на океан.
– У него было такое лицо… Не знаю. Полное ужаса, но ужаса привычного, с которым смирился. – Начальник резко встал, стукнул стаканом о стол, сказал строго: – Ладно, пойду.
И сквозанул в дверь.
Я остался один и подлил себе виски. Уже пропустил изрядную порцию, но не чувствовал себя пьяным.
К рецензии.
В кратком авторском отступлении Павлов говорит, что считает себя документалистом.
Рассказ «Лапы» меня немного успокоил. История с избитым, но надрывным сюжетом о дружбе человека и собаки. В нем много смешного и грустного, а слезный финал оставляет вопрос: выбрались ли полярник и его верный друг из полыньи или их путь к домику – путь на другой стороне?
Но следующий рассказ «Руки»… Уверен, названия соседних рассказов, их смысловая сцепка не случайны. И парный эффект от них – успокоить и оглушить.
«Руки» – какой-то совершенно бессюжетный и дикий рассказ. Драка на борту, без зачина и морали.
Шабаш на празднике Нептуна, обряд крещения. Рассказчик стоит в сторонке и смотрит на торжество. Видит, как начинается сутолока. Слышит крик: «Ударил меня, гад! Палкой по глазу! Гад! Убил меня! Но мне не больно! Не больно!» Видит над головами перекошенное яростью лицо, обрезок трубы, десяток рук вцепляются в нее, выкручивают, отбирают, а раненый, которого не видно, только слышно, монотонно причитает: «Убил меня! Трубой убил! Не больно! Слышишь, гад, не больно! Где мой глаз?» Послевкусие муторное. Павлову удалось передать оцепенение рассказчика, его бессилие и страх, и судорожное ощущение медленно уходящего кошмара: когда проснулся, но еще не скинул гадливый испуг – и к тебе липнет пленка людской злости и собственной трусости.
16 февраля
Экватор. Пересекаю раз в надцатый.
Жара страшная. Вода за бортом – тридцать с хвостиком градусов.
По судовой традиции объявили, что Нептун со свитой прибыл на борт. Морской царь поднялся на помост в окружении кривляющихся чертей. С рукой у козырька фуражки капитан рапортовал Нептуну. Загорелая физиономия капитана не скрывала вчерашних возлияний.
Меня тоже мутило, как в первом плавании. Чтобы сбить тошноту, тянул одну за одной беломорины.
Черти лапали новичков мазутными ручищами и кидали в бассейн. Дамы – после того, как им шлепнули на телеса адскую печать, – прыгали в воду сами. Визг страха, дикие вопли. Я не сразу убедил себя, что они наиграны.
Лицедейство закончился. «Крещеные» отмывались от дьявольских меток. Чем изгваздали ноги молоденькому штурману, я не понял, но парень с таким страдальческим лицом тер порошком что-то похожее на свежие ожоги, что я отвернулся.
На трубу, на самую верхотуру, забрался черт. Прилип, как паук, черным телом к серпу и молоту и замер, только хвост туда-сюда. Выйти из образа тоже надо уметь.
Перевалили экватор.
Полный ходом идем в Монтевидео.
18 февраля
За кормой почти шесть тысяч пройденных миль. На траверзе Сальвадор.
Какое-то время шли параллельным курсом с огромным черным контейнеровозом с красной надписью «GOTTX». Из-за многоэтажного нагромождения ржавых контейнеров судно походило на плавучий завод.
