Враг моего сердца (СИ)

— А то ты знаешь, похудела я или нет, — покачала головой Елица — даже не улыбнулась. — Но ты прав. В дорогу я тут же не брошусь. Лельник встречу.
На том и решили, отпустили Соловья, а после полудня, оставив вместо себя Ледена, Чаян в становище остёрское наведался: самолично назначить тех кметей, что отправятся вместе с Елицей в Звяницу, к волхве. Не хотелось её от себя теперь отпускать: оно спокойнее, когда рядом, на глазах. Когда можно встретиться где во дворе или в трапезной, если выйти пожелает. И хоть с Леденом было бы отправить её надёжнее, да не доверял Чаян ему больше: не нравились те взгляды, как будто не такие холодные, как раньше, что братец на княженку бросал. И то, как она едва не румянилась, перехватывая их. Можно ведь мужей разумных ей в сопровождение дать — и выйдет ничем не хуже, если рассудить.
На удивление, нашлись среди кметей те, кто сам вызвался с Елицей ехать. Оказались то десятник, что уже бывал с ней в дороге — Стоян, и друг его верный — не разлей вода — Истр. Что ж, так, верно, и хорошо, княженка их уже знала, а потому спокойнее ей рядом с ними будет. Ещё нескольких он отобрал уже вместе с десятником. Буяр поворчал малость, что снова людей куда-то отправлять нужно, да недолго. Что им? Всё равно без дела под стенами сидят, кабы скоро с ума сходить не начали да дурить. Долго войско без битв держать — опасно, да и землям здешним разорение лишнее. Но пока приходилось удерживать хватку крепкой. Хоть воевода Доброга уже, кажется, смирялся с чужаками да порой приходилось слышать, как кмети передают друг другу его слова о том, что княжичи, хоть и с мечом сюда пришли, а ведут себя вполне разумно. И это радовало душу. До того, что при мысли о том, как отсюда уезжать рано и или поздно придётся, становилось тяжко.
Пока суд да дело, вернулся Чаян в детинец лишь к вечеру и не заметил даже, как темнеть начало. Голова гудела от разговоров с воеводой и кметями, от забот таких, будто он и правда уже князем здесь стал — и все к нему обращаются, потому как больше не к кому. Пошёл он от восточной башни к княжескому терему, думая не покидать уж больше сегодня хором — и увидел в глубине сада как будто прогуливается кто. Ещё пара шагов — и узнал в фигурах, высокой, мужской, и хрупкой рядом — девичьей — Ледена и Вышемилу. Брат шёл по тропке, заложив руки за спину, и будто бы внимательно слушал, что девушка ему говорит. Да только по взгляду его было видно, что о своём думает. А боярышня так и косилась на него, стесняясь повернуть голову и посмотреть открыто. Чаян вздохнул, вспомнив о своём обещании Зимаве — и до того муторно стало на душе: чего он будет в дела младшего лезть? Ну, хочется ему с девицей этой прогуливаться — так и пусть.
Он нарочно свернул в сторону — обойти их, пока не заметили — и увидеть успел, как Вышемила обеими руками Ледена за локоть обхватила. И, признаться, даже жаль её стало: вряд ли ей, какой бы пригожей она ни была, удастся сердце братца растопить. За много лет это ещё никому не удалось, хоть и бывали среди его случайных и не очень подруг красавицы знатные.
Скоро миновал Навий день, отгорели костры вдоль цепи курганов подле Велеборска, где покоились многие славные воины. И на отдельном — где лежали только князь Борила вместе с сыном. Елицы в тот день в детинце и не было, посчитай: всё время там провела. После вызванная к Чаяну челядинка — Мира, кажется — рассказала, что плакала княженка много, хоть и пыталась то скрыть. Зимава тоже к мужу почившему ходила, да вернулась гораздо скорей. Хотела было прийти, но отговориться пришлось, хоть, верно, это княгиню и обидело. Да только дел было в этот день много и все нерадостные: и с других восточных концов княжества снова пришли вести о коротких, будто тычки под рёбра, нападениях косляков. Словно смыкали они помалу горячую дугу вкруг тех весей и городов. Пока что на заставах отбивались, но уже с одной, что лежала южнее всего, попросили подмоги, потому как степняков напало в последний раз дюже много — едва прогнали.
А потому пришлось до вечера засесть в общине вместе с Леденом и воеводами: велеборским и остёрским. И первый раз как будто они были единым целым, людьми, которым делить нечего — только защищать осталось. Нашли они согласие и решение того, как поступить лучше.
 
А уже на другой день грянул Лельник, к которому женщины и девушки готовились всю последнюю седмицу, сбивались кучками, шепчась о том, какого парня хотят в этот день к себе привлечь, заканчивали спешно вышивку новых рубах, которыми красоваться будут в хороводах. До ночи шумели бабы в поварне, раскрашивая писанки, которыми будут одаривать родичей и друзей — да и просто встреченных на гулянии людей. Вот и Чаян, проснувшись, обнаружил у себя на столе в горнице небольшую плетёную корзинку с ярко раскрашенными яйцами. Чья-то заботливая и умелая рука украсила их птичками и знаками засеянного поля. Чаян, натянув рубаху, взял одно и повертел перед глазами, рассматривая и гадая, кто же так о нём позаботился. Вошёл отрок Радай с ушатом прохладной воды.
— Ты принёс? — бросил Чаян, едва на него взглянув.
Парень кивнул, громыхнув посудиной о лавку.
— Княгиня тебе передала. Хотела разбудить, да я сказал, что лёг ты вчера совсем поздно — и она не стала беспокоить.
Конечно, кто же ещё мог. Не Елица же, в самом-то деле. В груди обжигающим вихрем пронеслось разочарование: не слишком-то он верил в то, что княженка вдруг решит писанками его одарить. Она и в сторону его смотрит через раз. Но отчего-то всё равно хотелось, чтобы этот подарок от неё был.
В гриднице нынче было особенно шумно: собирались парни на гуляния, что разразятся нынче на недалёком от Велеборска холме средь светлого, как будто нарочно для празднеств выросшего березняка. Предвкушали они встречи с хорошенькими девицами, а то и мечтали половить их у реки да на тенистых лесных тропинках — а там и на поцелуй уговорить можно. Гомонили страшно, говорили наперебой и хохотали так, что в голове звенело, словно по горшку изнутри ложкой бьют. Чаян отлынивать тоже не собирался, хоть среди всех девушек и женщин, что сегодня, словно яркие грибы-лисички, рассыпятся среди берёз, волновала и влекла только одна. Та, которая на гулянии и появится лишь потому, что весь Лельник дома просидеть — едва не позор. А уж ухаживания принять — того и вовсе случиться не может.
Леден тоже принарядился по случаю. И, думается, понятно было каждому, почему он вообще на праздник собрался: не зря его Вышемила ласково на что-то уговаривала пару дней назад. Брат о том ничего Чаяну не рассказывал: да они о девицах вообще редко когда говорили. Не любил он душу раскрывать перед ним, хоть и кровь одна. Всё обиду забыть не мог, пусть и случилась та беда, что навсегда пустила между ними прохладный ручеёк отчуждения, давным-давно. Когда были они ещё отроками, едва скинувшими детские бесштанные рубахи и сменившими их на порты да косоворотки, как у старших. Да и, чего таить, Чаян сам себя до сих пор винил порой за то, что по его вине Леден таким и стал. Из-за его трусости и робости, которая проявилась тогда так не вовремя. И если бы не решила Морана пощадить Ледена, то и погиб бы он подо льдом, куда провалился на рыбалке. А Чаян не смог его вытащить — ещё и сбежал, напугавшись до спёртого дыхания. Брата так и не нашли в тот день. А после он сам вернулся в детинец таким вот: словно изморозью побитым, в обледеневшей одежде, под которой даже от холода не дрожал, и с таким же отстранённым взглядом. Отец и пускать его на порог не хотел: подумали все, что навь он теперь. Но позвали волхвов — и те сказали, что живой. И неживой одновременно, словно часть его всё ж умерла тогда, осталась где-то в стылой воде реки.
Поутренничав, все, кто на гуляния собирался нынче, отправились к холму: смотреть на девичьи хороводы, любоваться да греться на солнышке. Кто-то надеялся и своё имя в песне особой услышать, хоть девушки всегда старались это скрыть. Да парни всё одно подслушивали, за что порой получали хворостинами по спинам, убегая, если скрыться не удавалось.