Верь мне (СИ)

Забери. Мне больше не нужно.
© Соня Богданова
Три недели спустя
Когда-то я мечтала быть постоянным участником помпезных светских мероприятий. Сейчас же все мое естество лишь на звуки специфического музыкального сопровождения оживает нервной дрожью. После всех печальных событий прошлого, мелодичный джаз вызывает у меня тревожные ассоциации.
С трудом, но сохраняю естественный ритм дыхания. А вот сердце… Заходится в панике. Разобрать не могу, чем обусловлена эта реакция.
Страхом?
Или все же предвкушением новой встречи?
– Сложно понять, что происходит… – проговаривает Тимофей Илларионович, пока мы с ним продвигаемся по залу. – Однако совершенно точно, что-то происходит.
Встретился ли Саша с Лаврентием? Узнал ли правду? Поверил ли ему?
Ни на один вопрос ответа получить не удалось.
То ли Георгиевы хитрее Полторацкого и его команды… То ли поездка в Болгарию никак не связана с Христовым…
Суть в том, что местоположение последнего генеральной прокуратурой так и не было определенно. Мы до сих пор не знаем, жив ли тот! Тимофей Илларионович получил странный отчет, будто бы в Варне Саша занимался экстремальными видами спорта.
Сто девять прыжков с парашютом за неделю. Что это? Зачем? Он будто бы в прямом смысле играл со смертью.
Я когда эту информацию получила, внутри все загорелось, словно судорожным рывком не обычный воздух вдохнула, а настоящее пламя. Оно выжгло все: обиду, боль, злость. Остался лишь страх… За Георгиева! И проклятая нерастраченная любовь.
Набрала его номер. Сердце едва не разорвалось, пока дождалась холодное:
– Привет.
Заплакала. Ничего сказать не смогла.
– Соня… – выдохнул Саша.
И снова тишина, которую нечем заполнить.
Жив, убедилась лично. Отключилась. Он не перезванивал.
Тянулся день за днем, неделя за неделей… Георгиев не давал о себе знать. Как изначально и договаривались, не писал и не звонил. Зря только переживала, будто он что-то выяснит и примчится за объяснениями.
Облегчение… Разочарование… Злость… Я снова не знала, каким чувствам отдаться. Но удивление все же было самым глубоким и сильным.
Не мог мой Саша Георгиев проигнорировать то, что я ему сказала. Не мог не проверить эту информацию. Не мог отпустить!
Разве только… Больше не нужно? Все прошло?
Полторацкий устал ждать его реакции и попросил меня снова явиться в Одессу. Я тотчас все бросила и прилетела. Он все еще возлагал на нас с Георгиевым большие надежды. Я же не знала, что и думать.
Казалось, что первая встреча была тяжелой.
Наивная…
Сегодня я несу настоящий траур по нашей любви.
Внешне вся в черном. Внутри вся в красном.
– Сначала Александр изъявляет желание перейти из статуса формального владельца компании с правом первой подписи в статус генерального директора, – рассказывает Полторацкий по факту. – Через три дня после назначения он увольняет утвержденного ранее помощника и наперекор всем мозговым вливаниям отца назначает своей правой рукой кого-то из рядовых сотрудников. Еще через два дня он заворачивает первую липовую сделку, которая, как и ряд предыдущих, служила банальной отмывкой денег. И еще через четыре – полностью перекрывает весь южный трафик. Никаких пояснений своим действиям он пока не дает. Все зависимые от Георгиевых люди рассчитывают, что это временно. Мол, пройдет перестройка, утихнут амбиции, и сотрудничество возобновится. Но смута посеяна. Кажется, Александр готов развалить бизнес деда. И все бы ничего… Как вдруг эта помолвка с Машталер. Зачем?
По моему телу сбегает не первая и не последняя волна озноба. А вот щеки, напротив, опаляет жаром. В висках начинает выстукивать отравленная кровь. Будь кожа чуточку тоньше, вероятно, прорвались бы фонтаны.
Но я заставляю себя улыбнуться.
– Любовь… – выдыхаю. – Не думали об этом? Когда ситуация выглядит чересчур странной, чаще всего оказывается – все просто.
«Владу я никогда не ревновал… Не ревновал, потому что не люблю…»
Лгун.
Господи… Я здесь, чтобы поздравить его с предстоящей свадьбой… Господи… Могло ли произойти что-нибудь хуже?.. Господи… Мы приближаемся к ним.
 
– Любви не вижу, – резюмирует Тимофей Илларионович коротко.
Глубокий вдох. Частое моргание. Широкая улыбка.
– Поздравляю, – выдаю я, протягивая Саше руку.
Не вижу смысла расшаркиваться в приветствиях.
Только вот Георгиев не спешит отвечать. Моя рука на неприлично долгое время повисает в воздухе. Он смотрит на нее абсолютно беспристрастно. И даже наличие браслета из нашего прошлого – той самой ценной ювелирной вещицы, которую Саша вместе с первыми оглушающе громкими признаниями надел мне на запястье, и которую я при разрыве не смогла швырнуть ему вкупе с остальными подарками – не вызывает у него никаких эмоций. Если в прошлую нашу встречу преобладали злость и ненависть, то сейчас все, что я вижу – это равнодушие.
…– Это из той же коллекции, что и твой браслет.
– Love?
– Угу, love… Love…
Итак, четыре месяца… Наша убитая любовь разлагается со скоростью света.
Пауза затягивается. Моя рука вздрагивает. Потяжелев, опускается ниже… И вдруг Георгиев останавливает это падание. Его большая смуглая и безумно горячая ладонь приникает к моей охладевшей кисти, как рана к ране. Как половина той бесконечности, что мы когда-то вместе рисовали, к другой половине бесконечности – петля к петле. Всеми его линиями жизни к моим линиям жизни.
Пальцы не сплетаются. Они с обеих сторон заходят на запястья и позволяют нам чувствовать дикий ритм пульса друг друга. Катастрофа продолжается. Несмотря на то, что Сашины лицо и глаза сохраняют то же безграничное хладнокровие, знаю, что его сердце сейчас вместе с моим разбивается.
По моей руке из-под его пальцев ползут крупные мурашки. Медленно они стягивают все открытые участки моей кожи – предплечья и плечи, шею и грудь, затылок и спину. Но мне плевать, сколько человек, кроме Саши, это видят.
Он не произносит ни слова. Даже благодарности на мои поздравления не выказывает. Я со вздохом отнимаю ладонь и синхронно с взглядом опускаю ее вниз.
Вижу, как вздымается грудь, грозясь выпрыгнуть из черного корсета платья, которым я ее сдавила, лишив себя возможности дышать на полный объем легких. Пока Тимофей Илларионович, перенимая внимание, обменивается со всеми членами чертовой семейки – настоящими и будущими – какими-то дежурными фразами, чувствую себя так, будто вот-вот лишусь сознания.
– Соня-лав, – ласкающий слух оклик Шатохина заставляет встрепенуться. – Привет, красотка!
Мне ничего делать не приходится. Мгновение, и я с облегчением обнаруживаю себя прижатой к его груди.
– Можно я ее у вас ненадолго украду? – обращается к Полторацкому секунд пять спустя.
– Если только ненадолго, – подмигивая, Тимофей Илларионович мягко отражает Данькину улыбку.
По дороге из зала здороваемся и перекидываемся парочкой фраз с Чарушиными. Лизы с Темой, хвала Богу, нет. А старшие, хоть и заостряют внимание на моем пребывании в этом адовом месте, никаких неловких вопросов не задают.
Мы шагаем с Даней дальше. Время будто бы замедляется.
На моем затылке тот самый тяжелый взгляд – неотступно. А впереди обилие бездушных лиц – нескончаемо. Сердце в груди на разрыв – неудержимо.
Чувствую себя так, словно бы гребу против течения, но не беру ни единой передышки.
– Что это за клоунада, Дань? – выпаливаю, едва оказываемся на террасе. – Зачем он на ней женится? Любит? Скажи?!
Шатохин растерянно пожимает плечами и как-то виновато отводит взгляд.
– Я сам ни хрена не понимаю, Сонь, – толкает после паузы. – Не любит, конечно. Говорит, что… – вздыхает. – Так, мол, надо. Какие-то свои планы строит.
Кажется, что знает больше. Всего не рассказывает.
Надо! С ума сойти!
– Он… Он нашел Христова? Скажи, пожалуйста! Я никому не выдам… Жизнью клянусь!