Кукловод

Сергей подавился воздухом.
– Где?!
– Прямо возле вашей квартиры.
Сергей почувствовал, что звереет.
– Слушайте, Александр Петрович, – сказал он, изо всех сил сдерживаясь. – Вы сами заметили, что время позднее. Поговорить можно, отчего ж, но давайте созвонимся завтра. Да и темно у меня, свет отключили…
Неожиданно свет зажёгся. Авилов потряс головой и привалился к стене. Он ничего не понимал.
– Вот видите, Сергей Иванович, одной проблемой стало меньше, – спокойно заметил собеседник. – Что касается вашего предложения созвониться завтра… Завтра я, к сожалению, улетаю в длительную командировку, и очень хотелось бы обсудить наш вопрос до вылета. Бизнес, понимаете ли, проволочки нежелательны. Так что, поговорим теперь?
– Может, и поговорим, – рявкнул Сергей. – Только вы сначала мне объясните, где вы взяли мой номер. Я, между прочим, поменял его всего два дня назад!
– Всё объясню, Сергей Иванович, – пообещал Хряков. – Но желательно при личном контакте. Да чего вы опасаетесь, в конце концов-то? Взрослый человек, отставной офицер спецназа… да и оружие под рукой… Можете выглянуть в глазок, я один.
Сергей почувствовал, что устал удивляться. Неловко засунув пистолет в карман тренировочных штанов, он отключил трубку и при этом случайно посмотрел на часы.
Была полночь.
Сцепив зубы, Сергей открыл дверь.
  
3
 
Президента Мельникова точнее было бы назвать экс-президентом. Однако специальным указом преемника за стариком было пожизненно закреплено президентское звание. Тем же указом ему даровалось государственное обеспечение: резиденция, штат обслуги, транспорт, спецсвязь, открытый счёт в банке и прочие радости пенсионного бытия.
Чем занимаются президенты, уйдя в отставку? Летают по свету с чтением лекций, выступают с миротворческими инициативами, пишут мемуары, наконец, основывают фонды своего имени. Мельников ничего этого не делал. На покое он жил затворником. Он часами бродил по аллеям парка, сидел с удочкой на берегу озера, мало смотрел телевизор и почти не читал газет. Бывали дни, когда он обменивался с женой всего несколькими словами. Слегка оживал Мельников лишь тогда, когда их навещали внуки.
Сейчас он лежал на тахте, по грудь укрытый тёплым пледом. Рядом сидела дочь Ирина – младшая, любимая.
– Нельзя так, папа, – говорила она, энергично поглаживая морщинистую руку отца. – У тебя шеф протокола скоро от скуки повесится. Ну что ты тут прозябаешь, как в монастыре? Слетал бы куда-нибудь с мамой, развеялся. В Америку, положим, далеко. А в Германию? Во Францию, Австрию? Отовсюду же звонят, с лекциями ждут. Гонорары один другого лучше. А, папа?
– С моим здоровьем теперь только по миру летать, – сказать Мельников. Говорил он медленно, с одышкой. – А гонорары… Я и раньше-то жадным не был, ты знаешь. У меня всё есть, у вас тоже. Всех денег не заработаешь, чего Бога гневить?
Ирина поняла, что взяла фальшивую ноту, и решила зайти с другого края.
– Ты прав, папа, – успокаивающе сказала она. – Суть, конечно, не в деньгах. Мне просто жаль, что ты заскучал без дела. Пенсия пенсией, но чего ж себя списывать раньше времени? С твоим авторитетом, влиянием? Ты же историческая личность, ты похоронил коммунизм в России, ты же глыба….
Экс-президент усмехнулся.
– Глыба, как есть глыба… – Он провёл рукой по оплывшему лицу. – Ты, дочка, давай без пафоса. Скажи прямо, чего надо от старого отца.
– Помощи, – отрубила Ирина, мгновенно меняя родственный тон на деловой.
– Проблемы? – коротко спросил Мельников со вздохом.
– Пока нет. Но вот-вот начнутся.
– С президентом?
– Да.
Ирина помолчала, собираясь с мыслями.
– Вроде бы всё в порядке, – наконец заговорила она. – Бунеев слово держит. Никого из наших не трогают, все дела закрыты. О тебе я уж не говорю. Ты окружён почётом, ты патриарх. Президент с тобой советуется, встречается. В общем, прошла гроза, живи да радуйся… А не дают! Сашу со дня на день турнут из администрации. Миша намылился в депутаты – избирком нашёл предлог не регистрировать. Бориса попёрли из совета директоров. Николаю завернули рукопись в издательстве. Сергею тянут с открытием фонда, уже два раза отдавали документы на доработку. Ты видишь, папа? Всех наших по-тихому прессуют. Вроде намекают: ползать ползайте, летать ни-ни. Это пока, а что завтра? Я уж сама живу тише воды, ниже травы, не знаю, с какого бока пнут. Это я-то, дочь первого президента! Что о других говорить?
 
Всё это Мельников знал. Обдумывая ситуацию, он твёрдо решил, что вмешиваться не будет. Предстояло объяснить это разъярённой дочери.
– Всё идёт от Бунеева, – продолжала Ирина. – Весь твой клан вытесняют, папа. Надо встречаться с президентом, надо разговаривать. Пригрозить скандалом, наконец. Пара-тройка интервью для западной прессы: «Новый президент разгоняет соратников Мельникова». Или так: «Чем виноваты люди, работавшие с экс-президентом России?» Словом, надо бороться, папа.
Слушая дочь, старик чувствовал, как в нём закипает гнев.
– Ты в кого такая дура удалась? – бесцеремонно прервал он Ирину. – Мы с матерью вроде не слабоумные. Опять же, образование тебе дали высшее философское. А простых вещей не понимаешь. Не ожидал.
Он в сердцах отбросил плед, и, нашарив домашние туфли, принялся ходить по комнате взад-вперёд.
– Велика важность: Николаю вернули рукопись! – фыркнул он прямо в лицо онемевшей Ирине. – Просмотрел я её, враньё сплошное. Мишу не пустили в депутаты? Одним жуликом в Думе будет меньше. И я из-за этого пойду ругаться с президентом? Из-за этих? Ты в уме?
У Ирины в глазах блеснул недобрый огонёк.
– Боишься, папа, – сдавленно произнесла она, то ли спрашивая, то ли утверждая. – От своих отрекаешься.
– Чушь! – выкрикнул Мельников. – Какие они мне свои? Любовник твой Сашка, что ли? На коленях ведь выпросила, взял я его в администрацию, а зря. Борьку и вовсе моим именем в совет директоров пристроила, я и не знал. Забыла, какой с ним скандал вышел? Клан, понимаешь… В кого ни плюнь, все замараны. Взяток нахапали, наворовались, так пусть сидят и не рыпаются. На Бунеева и без того со всех сторон жмут: почему, дескать, коррупционные дела тормозит. Впору свечки в церкви ставить, чтобы и дальше слово держал, не уступил. Поняла?
По лицу Ирины было видно, что она изо всех сил сдерживает бешенство.
– Ах, был бы сейчас тут Вадим, – процедила она, с ненавистью глядя на отца.
Мельников сел на тахту. Лицо его стало пепельным, рука невольно потянулась к левой стороне груди.
– Ты вот что, – с трудом выговорил он. – Ты это имя… это слово… много на мне грехов, но этот…
Не договорив, Мельников начал медленно заваливаться набок.
– Папа! – взвизгнула Ирина, вскакивая с кресла.
На её крик прибежали. Грузное тело Мельникова перенесли в спальню, раздели, и вызванный врач сделал ему укол.
– Ничего страшного, – сказал медик, закончив осмотр. – Давление скакнуло. Похоже, какой-то мгновенный и сильный стресс.
При этом он как-то странно просмотрел на Ирину.
Мельников был в сознании, но лежал с крепко закрытыми глазами. Голоса дочери, жены, врача доносились будто бы издалека. Мыслей никаких не было, были картины, сами собой выплывающие из памяти.
… Вот его первая инаугурация. Он клянётся в верности России и Конституции, и ему аплодирует весь зал, вся страна, весь мир. Громче всех – самые близкие друзья-соратники: вице-президент и спикер парламента.
Вот он выступает по телевидению и радио с указом о начале реформ. Спустя считанные дни на прилавках появляется всё, и столь же стремительно деньги теряют свою цену. Подавляющее большинство людей нищает на глазах. В это время корабль всенародной любви к своему президенту получает первую пробоину.
Попытка переворота. Вчерашние самые близкие друзья-соратники во главе со спикером пытаются низложить президента. Мельников жестоко, танками и пушками, давит путч, получает сверхвласть и… обширный инфаркт.