Святой вечер

Это был удар в самое нутро, но я его заслужила.
Я наклонился всем телом к ней, спустив ноги на песок. — Наша дружба никогда не имела ничего общего с моей любовью к Линкольну. Надеюсь, ты это знаешь. Надеюсь, ты в это веришь.
Ее выражение лица смягчилось при упоминании любви.
Боль в моей груди стала удушающей. Я знала, что правда не будет скрываться вечно. Я знала, что однажды Татум узнает. Я просто не ожидала, что это будет так больно. — Ты всегда была единственной хорошей вещью в моей испорченной жизни. Сделать тебя своим другом в тот день на пристани было самым лучшим, что я когда-либо делала. Я — язвительная бунтарка, а ты — луч солнца. Без тебя я не могу дышать. — Я сглотнула от боли, вставшей в горле. Я не могла потерять ее, ни снова, ни дважды за одну жизнь. Это убьет меня. — Ты мой лучший друг, — прошептала я, слишком задыхаясь, чтобы произнести слова громче.
 — Ты сказала, что любишь его. Ты это серьезно?
 — Да.
 — Тогда ты должна пойти к нему. Ты нужна ему.
 — Я нужна тебе. — Я придвинулась ближе и взяла ее за руку. Она не отстранилась. Это был хороший знак, верно?
Ее рот изогнулся в небольшой улыбке. Определенно хороший знак. — Мне нужно поспать. Через несколько часов я выхожу замуж, и меня ждет катастрофа.
 — Я не уйду, пока не узнаю, что с нами все в порядке.
 — Мы в порядке. — Ее улыбка расширилась. — Ты бунтуешь. Он опасен. Это должно было случиться. И если жизнь меня чему-то и научила, так это тому, что она слишком коротка, чтобы держать обиду.
Я подняла другую руку вверх, вытянув мизинец. — Поклянись на мизинце, что у нас все в порядке.
Она зацепила свой мизинец за мой. — А теперь иди и найди моего брата, пока он не разрушил мой дом, — сказала она, не оставляя места для споров.
Воздух вокруг нас стал легче. Я чувствовала себя легче.
Я сжала ее руку. — Люблю тебя.
 — Я тоже тебя люблю.
***
Каспиан и Грей стояли дальше по пляжу перед соседним домом, домом, который Грей арендовал и должен был оставаться внутри. Я чувствовала на себе их взгляды, пока шла к входной двери Татум. Каспиан не любил Линкольна. Они оба были запрограммированы на ненависть друг к другу с самого рождения. Я знала, на чьей он стороне. Я знала, что он думает о том, что я с Линком, и мне было все равно.
В доме Чендлер сидел на диване, вытянув ноги и опираясь на пуфик перед собой. Он ковырял металлической ложкой в ванночке с мороженым, затем поднес ее к губам.
 — Ты же не думала, что я просплю это дерьмовое шоу, правда? — сказал он, медленно вынимая ложку изо рта.
 — Ты мог бы помочь.
Он пожал одним плечом. — Это была не моя битва.
 — Ты придурок.
 — Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю. — Он зачерпнул еще одну ложку мороженого и протянул ее мне, словно предлагая откусить.
Это был Чендлер. Его никогда ничего не беспокоило. В его глазах никогда не мелькало ни капли эмоций. Я бы все отдала, чтобы увидеть день, когда что-то или кто-то прорвется сквозь стену, которую он выстроил вокруг себя.
 — Где Линкольн? — Я оглядела комнату и кухню. Ничто не стояло на месте, так что он не ворвался внутрь, как эмоциональный торнадо. Слава Богу.
Или нет.
Иногда в тишине наступает безумие. Я знала это слишком хорошо.
Чендлер кивнул в сторону коридора. — Так что, никакого мороженого?
Я закатила глаза и направилась в коридор.
Как только я вошла в его комнату, я услышала шум воды в душе. Мое тело гудело, когда я взглянула на окно, к которому он прижал меня раньше. Прошло всего несколько минут, но казалось, что это было целую вечность назад.
Его джинсы лежали кучей на полу в ванной, пар от душа затуманивал зеркало, и, кроме звука брызг горячей воды, здесь царила тишина.
А по другую сторону стеклянной двери, с реками воды, стекающими по его татуировкам, было мое безумие.
Я расстегнула платье, затем спустила его с плеч, позволив ему упасть на пол рядом с его джинсами. Расстегнув лифчик — мои трусики лежали на полу где-то в другой комнате, — я открыла дверь душевой и вошла внутрь.
 
Мы не произнесли ни слова, пока я стояла перед ним, проводя рукой по его груди к лицу. Я провела кончиком пальца по шраму, который шел от его виска до подбородка. Это была просто серебристая линия по бокам его лица. Если бы кто-нибудь взглянул на него, он бы его не заметил. Но никто никогда не смотрел на Линкольна просто так. Он был из тех людей, с которыми пьешь, пока не опьянеешь.
Он втянул воздух и посмотрел на меня налитыми кровью глазами, которые все еще были способны заставить мой желудок трепетать.
Я провела кончиком пальца по его челюсти и полным губам. Он учащенно дышал, но молчал. Вода лилась на нас, как дождь, пропитывая наши волосы и тела, словно мы стояли посреди бури. Так и было с Линкольном — буря. Красивая на вид. Высвобождающий гнев и ярость. Опасный. Но, как ни странно, успокаивающий, пока ты знал, что находишься в укрытии.
Я придвинулась к нему сзади, просунула руки под его руки и положила ладони ему на плечи. Я положила голову ему на лопатки и прижалась к нему всем телом.
Нормальные люди могли бы сесть и поговорить о том, что только что произошло. Они наполнили бы воздух объяснениями и извинениями. То, что было у нас с Линкольном, было далеко от нормы. Это не было мило и нежно, как должно быть в сказке. Она была темной и извращенной. Это выходило за рамки физического и попадало на священную территорию. Наше молчание было благоговейным, наши тела — храмами, и каждый раз, когда он произносил мое имя, это было как призыв. Каждый раз, когда мы были вместе, я хотела поклоняться ему. Прошло уже более четырех лет, но ничего не изменилось.
Мои руки двигались по его спине, когда я скользила вниз по его телу и опускалась на колени. Остатки песка, смытого с его тела и волос, терлись о мою кожу. Его задница была прямо передо мной, круглая, упругая и умоляла меня укусить ее. Так я и сделала.
Затем я просунула голову между его бедер и открыла рот сзади вокруг его яиц. Кончик моего носа коснулся его задницы, когда я втягивала его глубже. Низкий стон отскочил от кафельных стен душа, скорее животный, чем человеческий, и я почувствовала, как он пульсирует до самой моей сердцевины. Ему это нравилось.
Его рука шлепала по кафелю, прижимая его вес к стене, а другая поглаживала его член. Я знала, потому что чувствовала, как он набухает у меня во рту. Я отстранилась и провела языком по чувствительному участку кожи между его яйцами и задницей, по тонкой преграде между желанным и запретным.
Его бедра сжались, и он издал громкое шипение. Затем он повернулся лицом ко мне. Одной рукой он держался за стену, а другой обхватил мои волосы, наклоняя мою голову назад. Его эрекция, горячая и тяжелая, коснулась моего лица. Он был чистым мужским совершенством, толстый, с прожилками и гладкий как шелк.
Наконец, он заговорил. — Ты хочешь, чтобы я трахнул этот красивый ротик?
Я кивнула и облизала губы.
Да.
Он отодвинул руку от стены и взял свой член, затем провел головкой по моим губам, окрашивая их своей спермой. Металл пирсинга был горячим от воды. Я открыла рот, чтобы поприветствовать его внутри, и на его лице появилась злая ухмылка.
 — Видишь, как ты открылась для меня, птичка? — Он ввел кончик в мой рот, оставив меня без слов. Я могла только пригласить его войти, и я полагала, что это уже само по себе было ответом. — Он может подумать, что ты ему принадлежишь. — Еще один дюйм. Крошечные серебряные шарики, пронзившие его набухшую головку, проскользнули мимо моих зубов. — Но мы оба знаем, кому ты принадлежишь на самом деле. — Я провела языком по его длине, и он вошел в меня до упора. — Кому ты всегда принадлежала. — И тогда я почувствовала его там, у задней стенки моего горла, готового использовать, взять, владеть.
Он держал мою голову неподвижно, запустив руку в мои волосы, и начал двигать бедрами, сначала медленно. Затем более энергично, когда я расслабилась и приняла его на всю длину. Еще один глубокий рык раздался в его груди, когда он задвигал бедрами. Его бедра напряглись под моими руками.