Ох уж эти Шелли

С ужасом и отвращением Мэри оттолкнула приставалу, после чего убежала к себе в спальню и закрылась на ключ. Когда вечером Перси вернулся домой, она честно рассказала ему о поступке Хогга, попросив, чтобы этот человек больше не перешагивал порога их дома.
— С какой стати? — удивленно поднял брови Шелли. — Подумай сама, как было бы здорово, если бы ты полюбила Хогга, как любишь меня! — Его голубые лучистые глаза сияли подлинным восторгом. — Мы с Хоггом друзья, очень близкие друзья, мы привыкли все делить друг с другом. Но если можно делиться с другом деньгами, знаниями, плодами своего вдохновения, отчего не делиться счастьем обладания прекраснейшей и умнейшей из женщин? Знаешь, если бы мне понравилась его женщина, он без колебаний позволил бы мне насладиться ею. Ты разочаровала меня, Мэри, когда мы познакомились, тебе нравился мой "безусловный подход к жизни". Мало того, ты говорила, что всецело разделяешь его. Что же, получается, что все это время ты врала? А ну-ка, Мэри Годвин, отвечай, как перед школьным учителем: что такое "безусловный подход"?
— Безусловный — это значит без каких-либо условий Перси, но… — выдохнула Мэри, чувствуя, как защипало в глазах.
— Вот именно. Я не обещал, что буду принадлежать тебе душой и телом, равно как и ты не принадлежишь мне. Мы не вещи, не рабы, а свободные, современные люди. А это значит, что я не считаю зазорным для себя делить наслаждения с кем мне пожелается, но при этом я не собираюсь сдерживать тебя. Потому что, если бы я гулял и развлекался, а ты сидела дома и все время ждала меня, это было бы нечестно и непорядочно по отношению к тебе. Ты поняла?
Мэри кивнула, изо всех сил сдерживая слезы.
— Задумывалась ли ты когда-нибудь о выражении "брачные узы", фу, какая пошлость, представь себе кандалы, которые жених и невеста добровольно надевают на себя, чтобы носить их, пока смерть не поглотит одного из них. Бред. Как законопослушный человек, я не могу не признать необходимость кандалов в отношении преступников, людей, способных навредить окружающим, безусловно, необходимо сдерживать и ограничивать. В отношении насильников и убийц кандалы — более чем разумная ограничительная мера, но кандалы добровольные, добровольное рабство — абсурд! Любовь — это свобода. Так говорила твоя матушка. Я буду счастлив, если завтра же ты извинишься перед Томасом и ответишь ему взаимностью. Пока живот не сделался большим, ты еще успеешь насладиться любовью с Хоггом. Увидишь, как славно мы тогда заживем: ты, я, Клэр, Томас…
— Ты и Клэр?!
— Мэри, я не узнаю тебя! Неужели беременность может так изменить женщину-философа, сделав из нее алчную, желающую сломить волю любимого человека самку? Подумай сама, Мэри, я свободный человек, который, желая тебе добра и свободы, добровольно и без принуждений уступает тебя другому мужчине. Я даже сам предлагаю тебе новое счастье, новый глоток свежего воздуха, а может быть — вдохновение в творчестве, я предлагаю и настаиваю. Предлагаю и торжественно обещаю, что никогда в жизни не попрекну тебя этим. Моя любовь истинна, потому что безусловна. А что взамен ты даешь мне? Ты не хочешь для меня такой же свободы, какую я предлагаю тебе?
— Но я не люблю Хогга. Я люблю только тебя и никого больше уже не полюблю. — Теперь Мэри не сдерживала слез. — Я хочу, чтобы мы всегда были вместе: только ты и я и наши дети…
Избавиться от визитов Хогга не представлялось возможным, тем более что их поощрял Перси. Так что Мэри пришлось принудить себя сидеть с ним за одним столом, правда, поначалу она почти не поддерживала разговора. Какое ей дело до новостей спорта и устройства общественных школ? Поначалу ей показалось, что адвокат Хогг вообще не имеет отношения к их кругу, но постепенно разговор начал увлекать ее, и в конце концов Мэри уже произносила пламенные речи, удивляя Томаса Хогга своей эрудицией.
"Я искренне рад, что у тебя появился новый друг, это вернуло мне старого — мы оба в выигрыше", — написал Пэрси в ее тетради ночью, когда он вернулся домой, проводив Томаса до его гостиницы.
 
В последующие дни Хогг бывал у Шелли чуть ли не каждый день, было заметно, что он очарован Мэри, и Мэри не видела ничего неподобающего в том, чтобы очаровывать, если это доставляло радость Пэрси.
За весь этот странный роман Хогг написал Мэри одиннадцать любовных писем, все эти письма она читала вместе с Перси, который продолжал настаивать на своей новой идее — любовь втроем. При этом он ссылался на работы Годвина, которого Мэри чтила, несмотря ни на что. В теории Мэри не могла не согласиться с доводами Перси, всячески отодвигая от себя перспективу воплотить их на практике. Но теперь она прибегала к другой тактике: вместо слез и проклятий Мэри мило улыбалась, кокетничала, признаваясь в своей крепнущей день ото дня любви к Томасу. Когда же тот начинал настаивать, она отговаривалась беременностью и опасностью повредить ребенку, потом ей пришлось отдыхать после родов, потом кормление, головная боль, слабость… словом, уж чего-чего, а поводов чего-то не делать всегда можно найти в изобилии. "Должное придет, когда наступит время, — писала она Хоггу, туманно намекая на любовь втроем. — Вы так добры и бескорыстны, что я люблю Вас все больше".
Мэри улыбнулась своим мыслям, хорошо, что она тогда сумела, не препираясь с мужем и не ругаясь с Хоггом, спокойно пройти испытание. Да и был ли смысл в протестах и слезах, когда на деле все вышло даже лучше, чем можно было ожидать? Хоггу надоело ждать обещанного, и он уехал, а Перси при отсутствии друга, влюбленного в Мэри, больше не настаивал на интиме втроем.
Мэри посмотрела на книгу и снова вернулась мыслями к Байрону. В то время, когда Уильяму было всего пять месяцев, а ее животик еще только-только намечался, в начале лета 1816-го они: Перси, Мэри, Уильям и Клэр — отправились в Швейцарию. Оказывается, Клэр все это время находилась в переписке с Байроном, который, как она сама считала, собирается помочь ей устроиться в труппу Друри-Лейна, с которой он тогда сотрудничал. Она засыпала поэта страстными письмами, и пока он был в Лондоне, при каждом удобном случае старалась оказаться на его пути. В результате тот снизошел до ее домогательств, сделав Клэр своей любовницей, но так и не удосужившись представить новую подругу директору театра.
И вот теперь Клэр открыто жила с лордом Байроном на съемной вилле Диодати рядом с Женевским озером. Для Шелли и его семьи был подобран крохотный домик с садом, но большую часть Времени они проводили на вилле, где их ждали общество и развлечения. Несмотря на то что Мэри все еще не могла смириться со смертью своей первой дочери, продолжая носить по ней траур, все время терзалась из-за постоянно болеющего Уильяма, переживала за малыша, находящегося в ее животе, несмотря на все это, жизнь у Женевского озера можно было назвать спокойной и счастливой.
В самом начале, когда они только прибыли, Клэр представила своих спутников Байрону, и тот приветствовал Шелли, сказав, что читал его "Королеву Мэб" и рад познакомиться теперь с ее автором. Когда сестра представляла Мэри как свою дорогую сестру и спутницу Шелли, Байрон приблизился к новой гостье и, поцеловав ее руку, проникновенно заглянул ей в глаза.
— Как, просто спутница поэта Шелли? Кто-то говорил мне, что вы писательница, интересно было бы посмотреть, что вы написали.
Мэри, которая не привыкла оказываться в центре внимания, как раз вполне бы хватило роли скромной спутницы Шелли, но она знала, что подобная скромность разочарует Перси, который высоко ценил ее, поэтому, вздохнув и мысленно сосчитав до десяти, Мэри ответила: "Нет ничего удивительного в том, что я, дочь родителей, занимающих видное место в литературе, очень рано начала помышлять о сочинительстве. Я марала бумагу еще в детские годы, и любимым моим развлечением было писать разные истории".
Байрон улыбнулся и кивнул.
Гордон, Клэр, Перси, Мэри, а также личный врач Байрона, Джон Уильям Полидори, гуляли, катались на лодках, читали стихи, иногда засиживаясь до утра и слушая пение соловья. На вилле было полно слуг, и Мэри могла оставлять Уильяма на их попечение, подолгу гуляя или плавая на лодке.