Расписание тревог

Чтобы скоротать время, Зуев крутил сестрам фунтики под таблетки, как-то раз починил каталку, врезал в процедурной новый замок.
За этой работой его застал заведующий отделением, временно исполняющий обязанности главврача.
— Как фамилия? Зуев? А, из ДОКа? А ну пройдемте!
Зуев поплелся за ним на первый этаж, теряясь в тревожных догадках.
Кабинет главврача был сплошь заставлен пиломатериалами.
— Вот какое дело, Зуев, — сказал заведующий. — Облицевать стены сможете?
— Чем?
— Вот этими самыми панелями.
— Смогу, поди…
— Н-вот и займитесь! — У заведующего была манера больно тыкать указательным пальцем собеседника, когда произносил свое «н-вот». — Кстати, как ваше самочувствие?
— Температуры нет, — ответил Зуев.
— Это очень хорошо!
— Я извиняюсь, — осмелился Зуев. — Как вас по имени-отчеству?
— Вектор Петрович. Не Виктор, а Вектор.
— Вектор Петрович, тут работы недели на две, а мне осталось лежать десять дней.
— Будешь лежать, сколько понадобится. Температуры у тебя, положим, нет, но возможны осложнения. Так что лечись, Зуев. Прочное здоровье — главное в любой биосистеме, в том числе в человеке, н-вот!
— Помощники потребуются, — сказал Зуев.
— Нет проблем. Бери всю палату.
— Да нас всего-то трое.
— Сегодня будет пятеро, — улыбнулся заведующий. — Инструментом обеспечить не могу, соображай сам. — Он отцепил от связки ключ и протянул Зуеву. — Не забывай запирать.
— Так завтра можно приступить?
— Можно и сегодня, н-вот!
Четвертый появился перед обедом. Это был высокий костлявый человек с ресторанными бакенбардами и подусниками, на вид лет шестидесяти. На вопрос: как звать-величать, ответил просто:
— Как всех дураков.
— Эдиком? — уточнил Сашка.
— Почему? Иваном. Никифорович по батюшке.
— Деревенский, чай? — поинтересовался Горохов.
— Селянин.
— Плотник? — спросил Зуев.
— Увольте, нет.
— Чем же вы займуетесь? — спросил Горохов.
— Чем все.
— Чтой-то непонятно, — сказал Горохов.
— По-английски понимаете? Мани-мани делаю.
Сашка внес ясность:
— Это в смысле тити-мити?
— Тити-мити — это по-русски. По-английски — мани-мани.
— И где это такое блаженство? — не отставал Горохов.
— На кладбище.
— Иди ты?!
— Надгробья на могилки работаю. Силуэты, бюсты, барельефы.
— И хорошие мани?
— Когда как. В зависимости от родственников упокойника.
Горохов обнял Ивана Никифоровича за плечи:
— Ваня, друг! А можешь такой камень выточить, теще моей, покойной головушке, чтобы ни у кого во всем Шульгине?
— Я плохо представляю, что у вас в Шульгине. Это где?
— Да под Тулой! У нас тама один бетон!
— Вероятно, да.
— Ваня! Дай пять!
— Простите, с кем имею честь?
— Пал Яклич! Для тебя — просто Паша!
Иван Никифорович подумал, затем спросил:
— Вам какой камушек желательно?
— Хорошо бы из мрамора!
— Мрамора насчитывается двести сорок марок.
— Да ну-у!
— Самые ходовые — коелга белая и шелья серо-черная. Мне лично шелья нравится, полируется легче. При ударе звенит как медь. Но можно гранитный. Долговечнее.
— Ваня, как скажешь!
— Граниты бывают, пальчики оближешь. Возьмем лабрадорит. Черный, с синевой. Габро — чисто черный, как сажа. Шведский — тот черный, как жук, золотом отливает. Теперь янцевский. Этот серый, однотонный, но встречается и с прожилками. Жежелевский — серый, черно-пятнистый. Да вот еще, капустянский! Отличный гранит.
— Красивый? — заискивающе спросил Горохов.
— Превосходно красивый. По всему полю, а оно красное, серые лопухи, будто снег нападал.
3
Сашка заскучал от их разговора и стал рассказывать Зуеву о службе в армии.
— В Казахстане служил. Само собой, за рулем. Однажды сайгаков видел. Вожак у них — морда серьезная, во-от такая борода!
— И в зубах трубка, — ввернул Иван Никифорович.
Все засмеялись.
— Я все думаю, — сказал Сашка. — Где я тебя видел? Теперь вспомнил. Этот сайгак и ты — просто одно лицо, пять шаров!
— Вы не есть воспитанный человек, — ничуть не обиделся Иван Никифорович. — К тому же у меня нет трубки.
 
— Ладно, — сказал Горохов. — Приступаем к умственному развитию.
И достал карты.
В эту минуту вошел Вектор Петрович. За ним, в сопровождении медсестры, какой-то замухрышка в драной пижаме, рыжий, потный, пылающий температурой.
— Ваш новый товарищ, — сказал Вектор Петрович.
— Полный комплект! — сказал Сашка.
— У меня к вам поручение, — сказал Вектор Петрович. — Необходимо кое-что сделать для больницы. Зуев вам объяснит. Вы тут все люди сознательные, так что я на вас надеюсь, н-вот. А игра в карты, между прочим, нарушение режима.
— Да мы в дурачка! — струхнул Горохов.
— Никаких дурачков, — сказал Вектор Петрович. — Вот вам товарищ. Ягодка, у него большой опыт, он вами поруководит. Как, Зуев?
— Как скажете, — сказал Зуев.
— Ну, поправляйтесь. Н-вот! — И Вектор Петрович больно ткнул Зуева в бок.
Когда он вышел, Горохов спросил уныло:
— А чо там делать-то, Ярослав?
— Стены в кабинете обшить. Панелями.
— Пойти посмотреть, что ль… — сказал Горохов.
В полном составе спустились в кабинет главврача. Вдруг Ягодка оттеснил всех и бросился к телефону.
— Друг, — спросил Сашка, — ты что, не в себе?
Ягодка снял трубку, набрал номер и тотчас заговорил, не дожидаясь отклика абонента.
Судя по разговору, он оказался каким-то начальником. Видимо, жар выбил его из кресла только что, и он еще не совсем понял, где он и что с ним, и тянулся к привычному — к телефонной трубке у рта. Говорил он негромко, но властно, сгибал и разгибал руку в локте, покачивал начальственно головой, хотя абонент не мог его видеть и, следовательно, не мог оценить совершенство его начальственной жестикуляции.
— Строгий какой, — отметил Иван Никифорович!
— Не из тучи гром, — поддакнул Горохов.
Ягодка скосил глаза, зажал микрофон ладонью и укоризненно произнес:
— Тише, товарищи. Оперативка же!
— Мна, — печально сказал Горохов. — Допрыгалси наш буланчик.
— Отведите его, завтра приступим, — сказал Зуев.
Все ушли, он остался. Еще раз осмотрел, обтрогал панели, потом позвонил жене Алевтине и перечислил, что надо из инструментов. Алевтина обещала принести вечером.
Они не виделись уже три дня, и Зуев с тревогой ждал, в каком виде явится на сей раз его благоверная.
Алевтина пришла чем-то подавленная, но бодрилась, даже шутила. Разговаривали через щель, нос к носу: вином от нее не пахло. Именно это Зуева и насторожило.
— У тебя все в порядке? — спросил он.
— Все в порядке, Славик, все-все, — ответила Алевтина.
— Купи дочке конфет полакомиться.
— Куплю, Славик.
— Скажешь, папка прислал.
— Скажу. Тебе самому-то что принести?
— Ничего не надо. Еще то не съедено.
— Я тебе колбасок куриных принесу.
— Не вздумай! — запротестовал Зуев.
— У нас сейчас партия большая идет, принесу.
— Алевтина, я тебе запрещаю!
— Да ладно, впервой, что ли, — усмехнулась она. — Ты только поправляйся скорей. Скучно нам без тебя. Ленка каждое утро спрашивает, когда папка придет.
— Я, Алька, постараюсь. Вот кабинет оформлю, и выпишут.
Попрощались; Алевтина подошла к зеркалу в холле, поправила шапку. Она не знала, что Зуев наблюдает за ней из-за перегородки. А у него сжалось сердце, когда увидел, какое у нее тоскливое, состарившееся лицо.
— Алька! — крикнул он.
Алевтина вздрогнула, обернулась, торопливо разглаживая лицо улыбкой, опять подошла к щели.
— Что, Славик?
— У тебя в самом деле все в порядке? — спросил он.
— Все-все, Славик! Поправляйся и ни о чем не думай.
Они прожили восемь лет, и, если бы Зуеву представилась возможность начать все заново, он опять женился бы на Алевтине. В Москву, наверное, не поехал бы, а жениться женился. В Архангельске был у них свой дом, зуевское наследство, они его продали и отправились искать счастья в чужих краях. Впрочем, идея искать счастья в чужих краях принадлежала Алевтине. Зуев же бежал от несчастья. Был он мужик не особо видный, слабохарактерный, а жену выбрал не по себе, бабочку красивую, отчаянную да и по летам не пару — ему в то время пошел уже тридцать первый, а ей едва минуло восемнадцать. Может, будь Алевтина постарше, она бы за него и не вышла. Еще там, в Архангельске, стала она погуливать, последние месяцы перед отъездом жили врозь. Это уж после Зуев не выдержал, разыскал и уговорил вернуться. Теперь ему стало ясно, что пересуды соседей и знакомых, стыд и ослава, от чего он бежал, куда меньшее зло, чем то, что подстерегало их здесь, в большом городе, где было больше соблазнов, больше свободы и, стало быть, вседозволенности.