Расписание тревог

Впервые за весь день так близко стоял Григорий к катастрофе, Оставшимся веслом он безразлично пригреб к берегу.
И все-таки еще что-то протестовало в нем. Выдернув из ворота галстук, он привязал его к цепи, потом подумал и, скинув брюки, наставил бечеву поясным ремнем. Так он и тянул кедровку, как бурлаки на картине Репина, думая даже, что, наверное, очень похож на того долговязого и худого с трубкой в зубах. И пожалел, что нет трубки.
Он шел по колено в воде, осторожно обводя лодку вокруг ломняка, стараясь чаще перебирать ногами, чтобы песок не успевал засасывать сапоги.
Иногда он по самое горло проваливался в водомоины и замирал от ужаса и глубинного холода. Где-то на второй половине пути он не выдержал, упал на песок.
— Если бы не препараты! — пробормотал он, ожесточаясь сердцем. И с этой минуты все твердил непрерывно: «Если бы не препараты, если бы не препараты…» Он, может быть, давно уже бросил бы это бурлачество, если бы не препараты.
Он брел, засыпая на ходу и инстинктивно просыпаясь перед опасностью.
3
Поселок уже пробуждался, уже электрик гонял движок и мычали коровы. Григорий шел по подстывшей улице, опустив голову, крепко прижимая к животу коробку.
— Бобков! — позвал его Ипполит. — Лодка в порядке?
— Она там, — вяло махнул рукой Григорий. — За мысом.
— Как за мысом? — сипло закричал Ипполит. — Ты что, собачье мясо, ты в своем уме-то?!
— Я ее привязал, — сказал Григорий, подходя к нему. — Возьмешь у кого-нибудь моторку и съездишь за ней.
— А гре́би?
— Я их потерял, Ипполит. Новые вытешешь. Не расстраивайся.
— Да ты что, на самом-то деле?
Григорий пошатнулся от нечеловеческой усталости и, чтобы устоять на ногах, схватил Ипполита за ворот.
— Не расстраивайся, — с трудом перекатываясь через букву «р», проговорил он. — Сходи за лодкой. Я на ней завтра опять в Угат поеду. Ты меня понял?
Ипполит оторопело молчал.
Отойдя несколько шагов, Григорий обернулся и повторил угрожающе:
— Завтра я ее снова возьму!
Домой он не вошел, а ввалился. В полузабытьи снял с себя одежду, но полез не на свою кровать, а отпихнул к стенке Марину и улегся рядом. Как издалека донеслись до него сонные протесты хозяйки. Григорий лишь сильнее прижал к себе ее мягкое нагретое тело. «Теперь не простужусь», — пришла к нему последняя мысль.
Часов в двенадцать дня его безуспешно пытался разбудить Курбатов, потом приходил кассир и завхоз, еще какие-то люди за своими заказами, но так и ушли ни с чем.
Проснулся Григорий на следующее утро с ломотой в теле и сознанием какого-то тяжкого преступления. У комода, полуодетая, стояла с гребнем Марина.
— Проснулся, засоня? — сказала она, улыбаясь.
— Здравствуйте, Марина Ивановна, — пробормотал Григорий и зарылся лицом в подушку.
Потом он услышал, как ее руки подоткнули вокруг него одеяло, и застонал от великого стыда за себя.
Он плакал совсем как в детстве, но тогда слезы его были чисты, а теперь с ними выходила вся грязь, осевшая на душе в этот трижды проклятый день, прожитый без милосердия.
  
Жиздрин
 
1
С самого утра еще, словно предчувствуя приезд детей, Жиздрин прогуливался возле дома в выходном пиджаке и наваксенных до блеска баретках. День был воскресный, по-майски ласковый, дел у Жиздрина не было никаких, и он обдумывал, к кому из соседей придраться. Сосед справа вздумал было сжечь листья и ботву в огороде. Жиздрин воспретил, и сосед не прекословил. Сосед слева взялся починять тын — Жиздрин накричал на него, что тот-де захватил метр чужой земли. И хотя сосед ставил колья по старой меже и это было всякому видно, однако безропотно перенес их на метр в глубь своего участка. Теперь он заплетал тынины, работа близилась к концу, а Жиздрин все не находил повода для новой придирки.
В эту минуту и подошли к его дому двое: матерый длинноволосый парень лет двадцати двух и девушка того же возраста или постарше, оба в джинсах. Жиздрин пристально посмотрел на незнакомцев, дернулся плечом и вдруг засуетился, засопел, запричитал:
 
— Вот радость-то, вспомнили старика-инвалида, детки вы мои драгоценные!..
Соседи с любопытством высунулись из-за тына. Жиздрин, глянув в ту сторону, запричитал громче, чтобы все слышали:
— Да откуда же вы приехали-то? Да ведь вы уж выросли совсем! А я вас давно-о жду. Что, думаю, не приедут? Ах, милый мои! Ах ты, Ванечка, ах, Зиночка!
— Здравствуй, — басовито сказал Иван.
— Доброго здоровья, деточки мои любимыи! — с искренней слезой поклонился Жиздрин. — Да айдате-ка скорей в избу, ну что мы стоим? Ох, старый я стал, голова не робит нисколечки! Я ведь сильно изранетый на войне, — сообщил он, перейдя на шепот, и первым побежал, к крыльцу. Он даже натурально прихрамывал и сутулился.
Дети чинно поднялись следом. Пол в избе был тщательно выскоблен с печиною и застлан газетами. В углу притулилась кровать, покрытая полушубком. Стол был голый, некрашеный, с инородной ногой. Жиздрин встал посередь избы, развел руками:
— Я вот, видите, как живу? Ни одеть чего, ни поставить. Да вы садитесь скорей на лавочку, я хоть на вас полюбуюся!
Молодые люди смущенно присели на лавку, привинченную к стене болтами. Жиздрин, нагнувшись и избоченя голову, жадно заглядывал в их лица.
— У тебя тут курят? — спросил Иван.
— Кури, кури, сынок! Ой, да ты вовсе уж, вовсе уж мужчина. А я ведь бросил.
— Правильно сделал, — сдержанно улыбнулся Иван. — Зин, займись рюкзаком.
Зинаида захлопотала у стола.
— А ты, Зиночка, все такая же, тихонькая, все молчишь себе, — растрогался Жиздрин. — Я вот луку побегу сощиплю!
— Пошли вместе, — вызвался сын.
Жиздрин затрусил вперед, останавливаясь поминутно и хватая его то за рукав, то за плечо.
— Так кто ты, стало быть, будешь после института, Ванёк? — громко спрашивал он для соседей. — Строитель? А Зиночка на кого выучилась? Тоже на строителя? Ах, умницы вы мои, золочёны головки!
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
Еще не простыл закат, а небо уже запестрело звездами. Деревенские в этот час ставили самовары. В оградах попыхивали искрами самоварные трубы, синие дымки над ними отзывались березой и сосновыми шишками.
Иван и Зинаида отправились к тетке Дорофее. Добрая старуха расплакалась, не знала, куда и посадить гостеньков. Зинаида сказала, что хочет назавтра испечь оладьев, и та насыпала ей муки, принесла яиц, нацедила в банку опары.
— Отца-то с собой, возьмете или тут доживать будет? — осторожно спросила она, прощаясь.
— Возьмем! — ответил Иван, — Чего ему тут одному делать?
Старуха вздохнула:
— Согласится ли ишо?
— Почему не согласится, теть Дор? Оденем его, обуем, у Зины квартира со всеми удобствами, постирает ему там, приготовит.
— Это само по себе, — сказала Дорофея, — Да ведь, почитай, век здесь прожил. От начальства ему уважение… из области даже ездят. Человек выпуклой!
Последние слова она произнесла с неопределенной усмешкой.
Иван, в лад ей, не то шутя, не то всерьез, спросил:
— Все небось порядки свои устанавливает, теть Дор?
— Да ведь люди-то, Ванюша, мало ли чего наболтают, — смешалась старуха. — Вон у Стародубцевых парень уехал в город по делу и не сказался, так чего только не наплели. — И Дорофея подробно и с увлечением стала рассказывать про Стародубцевых парня, который уехал в город не сказавшись, а люди решили, что утонул, и три дня неводили озеро, и как парень Стародубцевых приехал, увидел эту рыбалку и даже помогал тянуть бредень.
— Так ты приходи, теть Дора, — чмокнув старуху, сказала Зинаида.
— Приду, приду, — слукавила старая.
2
Соседи разнесли новость по всей деревне. Отъезд Жиздрина стал реальным, и это предстоящее событие всех всколыхнуло. Как-то позабылось вдруг, что Митрий Жиздрин не давал им житья двадцать лет; больше поминали, какой он умелый сапожник был в молодости. Его уж и жалели, и вспоминали покойную Калю и деток, выросших на чужой стороне.