Расписание тревог
Однажды Петр решил разыграть Михаила Ивановича — подучил Мишку незаметно нацепить на крючок мороженую треску.
Мишка проделал все в точности по инструкции и заблажил в восторге:
— Дед, подсекай! Клюет!
Задремавший Михаил Иванович встрепенулся, потянул леску и вытащил рыбину к величайшему своему удивлению. Смекнув, что стал жертвой розыгрыша, виду не показал, чем очень разочаровал и Петра, и Мишку. Рыбу велел убрать в холодильник.
— Не знаю, чем бы мы кормились, кабы не рыбалка, — сказал он. — Запомните это место хорошенько. Удачное место. В следующий раз, Мишка, сюда же меня отвезешь.
Михаил Иванович получал пенсию восемьдесят рублей. Пятьдесят отдавал дочери, остальными распоряжался по своему усмотрению.
— Настоящий мужчина должен иметь карманные, — говорил он с большой убежденностью и апломбом, когда Марья Михайловна намекала на дополнительные расходы. — Так что из этих денег я тебе ничего дать не могу.
Деньги эти он тратил на рыбалку и на подарки — правнуку, дочери, Петру и Сосновскому.
Бывший духовой музыкант Сосновский жил в другом конце квартиры, в тесной комнатушке, заставленной старой мебелью и заваленной разным хламом. На улицу он выходил редко, по большей части сидел у окна и наблюдал внешнюю жизнь. С Михаилом Ивановичем они были ровесники. Ссорились они при каждой встрече, однако жить друг без друга дольше двух-трех дней не могли. Чаще всего первым шаг к примирению делал Сосновский. Звонил Мишке и просил привезти к нему Михаила Ивановича. Мишка с готовностью привозил: у Сосновского всегда водились для него конфеты.
В последнее время Сосновский прихварывал. Лежал или сидел в кровати, обложившись подушками. Кровать Петр передвинул к окну.
— Так что, навестим старую перечницу? — спрашивал Михаил Иванович у Мишки.
Мишка соглашался без лишних слов. Брали электроплитку и ехали.
Сосновский, как и Михаил Иванович, был крупный старик, с крупной головой и крупными чертами лица. Плоскости его щек так же заросли седыми кустами. Отличали стариков только глаза. Взгляд Сосновского из-под густых остистых бровей выдавал мягкий и ровный нрав, взгляд Михаила Ивановича из-под таких же бровей был суров и серьезен.
— Решили, сосед, взять тебя на рыбалку, — объявлял Михаил Иванович по приезде.
— О, я с великим удовольствием! — сиял Сосновский. — Вот здесь у меня пескарики замечательно хорошо ловятся!
— Пескарики, — презрительно говорил Михаил Иванович. — Ты нам сома подавай или налима пудика на полтора!
— Тогда попробуйте за комод закинуть! Там что-то такое плещется!
— Вот это по нам, — согласно кивал Михаил Иванович.
Коротая время между поклевкой, они разговаривали полушепотом, чтобы не спугнуть рыбу.
— Не надоело лежать-то? — спрашивал Михаил Иванович. — Лежишь, как корча какая-нибудь.
— Я уже привык! — отвечал беспечно Сосновский. — И нахожу свое положение во многом выигрышнее, чем прежде.
— Будто, — сомневался Михаил Иванович.
— Совершенно верно! Каждое утро я раздвигаю вот эти шторы… не правда ли, очень похоже на занавес? Комната превращается в зрительный зал, а моя кровать — в партер. Я беру мой монокуляр и смотрю увлекательнейший в мире спектакль — жизнь.
Тут Сосновский принимался кашлять и сплевывать в салфетку. Михаил Иванович терпеливо ждал.
— …да. Жизнь в натуральную величину. Комическое и трагическое. Они всегда идут об руку.
— Глядеть и ничего не делать? У меня от безделья душа отерпла.
— А я живу, представьте себе! И куда интереснее, чем на та способна моя неподвижная плоть. Я хожу их ногами, смеюсь их улыбками, целуюсь их устами и испытываю все оттенки чувств и переживаний, что и они. И кроме того, я могу всегда выйти из игры, если она мне наскучит. Просто задергиваю шторы. Нет, я счастлив, голубчик, счастлив, высшим артистическим счастьем — сопереживанием.
Михаил Иванович сопел, ворчал что-нибудь вроде того, что на гриве не увисел, так на хвосте не удержишься.
— Вы тоже счастливец, Михаил Иванович! Какой у вас чудесный правнук! Мишенька, возьми конфету, в вазочке, на столе! Всего пять лет малышу, а уже умеет читать и писать. Непостижимо!
— Грамотный, холера, — кивал Михаил Иванович, — вдвоем с дедом букварь скурил.
— Разве вы курите? Как я вам завидую!
— Теперь не курю. А раньше, бывало… Э, чего уж теперь вспоминать!
— И дочь у вас очень славная. Как она похожа на вас! И такая заботливая, доброжелательная!
Марья Михайловна тоже была крупная, в отца, старуха, с теми же обширными чертами лица и с седыми усами. Ее можно было принять за сестру Михаила Ивановича, как, впрочем, и за сестру Сосновского.
— Все они хороши, когда спят, — отзывался Михаил Иванович, — клыками к стенке.
— Ну, Михаил Иванович, вас послушаешь… О, смотрите, смотрите!
Михаил Иванович подъезжал к окну. По противоположной стороне улицы вели облезлого дога.
— Какая прелесть! — восхищался Сосновский. — Прекрасное телосложение! Признаться, я не равнодушен к догам.
— Дармоед, и больше ничего! — делал вывод Михаил Иванович. — Вот, помню, в войну мой старшина немецкую овчарку завел. Отбилась от своих эсэсовцев. Н-да, а он, значит, ее приласкал. Привез после демобилизации домой, женился, собака при них. Раз как-то молодуха пошила себе платье полосатое, ну и надела. Как этот кобель ее увидал, сразу прыг и за горло! Он, оказывается, на узников был натаскан, на полосатую робу. Загрыз!
— Не может этого быть, — отказывался верить Сосновский. — Вот я знаю одну историю, как собачка вытащила из пожара ребенка.
— Куклу, — вставлял Мишка.
— Сначала ребенка, а потом куклу, — стоял на своем Сосновский. — Или вот еще случай…
Михаил Иванович перебивал, переводил разговор на рыбалку. Несомненно, гомерической удачей можно было назвать улов двух тысяч бычков, осуществленный им на Каспии во время пребывания в санатории; затем следовал рассказ о поимке двухметрового сома и такой же по габаритам щуки, прогрызшей, кстати, днище его лодки. Оба случая имели место не то в сорок восьмом, не то в пятьдесят восьмом, не то в шестьдесят восьмом году.
Мишка, слушая эти траченные молью истории, зевал и обдумывал между делом, как расположить стариков на покупку мороженого. Лучше всего это удавалось, когда Михаил Иванович и Сосновский устраивались у костерка и выпивали по рюмочке. Рассказывать друг другу и слушать друг друга им всегда было интересно, так как один забывал, что уже рассказывал это, другой — что уже слышал.
Иногда к ним присоединялся Петр. По странному совпадению фамилия Петра была Сосновских. Он входил набычившись, сонный, взлохмаченный, спрашивал:
— Можно к вам пристаканиться?
Ему говорили — можно. Петр садился у порога на пол, молча внимал. Он тоже воспринимал все внове, поскольку с похмелья все услышанное забывал начисто.
— О, смотрите, какая любопытная парочка! — игриво восклицал Сосновский.
Петр вскакивал, Михаил Иванович вперял взгляд в окно.
Мимо шел смеющийся негр с смеющейся тоже русской девушкой.
— Теперь многие выходят за африканцев, — мрачно изрекал Петр.
Михаил Иванович авторитетно подтверждал:
— Это точно. Уезжают в Африку, а после разводятся и возвращаются.
— Это небезынтересно, — удивлялся Сосновский. — Отчего же они разводятся и возвращаются?
— Иначе и быть не может! — заявлял Михаил Иванович с присущим ему апломбом. — Допустим, он вождь племени, а она, дура толстопятая, с ним как с русским Ванькой. Соберутся у него старейшины, вот как мы счас, н-да, сидят себе, рассуждают об опасности империализма. А она влетает, да еще всю циновку сбуровит, половики у них такие, и на этого самого на вождя: сидишь, паразит? лясы точишь? а слоны не поены?! счас же иди кокосы чистить! И весь его приоритет таким вот макаром подрывает к чертовой матери. Понятное дело, вождь требует развода. Ну и поехала наша Клава, откуда приехала.
Сосновский выражал сомнение:
— Так уж и поехала?