Чужой. Сердитый. Горячий (СИ)

Как мы прошли огромный холл, поднялись на третий этаж, и прошли вдоль просторного коридора, я почти даже не заметила за размышлениями и смешанными чувствами. Как только женщина завела меня в спальню и закрыла дверь, она сразу же схватила меня за руку, больно сжав запястье своими длинными тонкими пальцами.
Она меня так испугала, что я нервно дернулась, и несмотря на всю хрупкость и слабость матери Максима на вид, она оказалась неожиданно сильной и цепкой.
— Скажи, ты совсем идиотка или только притворяешься? — с обвинением, даже прикрикнув, задает она вопрос, требуя незамедлительного ответа.
Что. Здесь. Происходит?
  
Часть 3.2
 
Я пытаюсь вырвать руку, но Маргарита вцепилась в моё запястье мертвой хваткой.
— Не понимаю, о чём вы, — в груди что-то предательски защемило. Гордеевы однозначно любят нападки и оскорбления. И, кажется, я начинаю им уподобляться.
Да, вспылила! А сейчас я и вовсе хочу разреветься от всего услышанного, вернуться в клуб Гордеева, и хорошенько пнуть язвительного Волкова, но и умолять его, чтобы поскорее вытащил меня из этого…
— Что ты устроила? Ты понимаешь, что Виктор теперь начнёт терроризировать моего мальчика? Максим то и делает, что вступается за тебя! Что ты за жена такая? Едва только заявившись на порог, а уже всё портишь! — она эмоционально срывается на крик, обвиняя меня.
Так вот в чём дело — она волнуется за Максима, который сейчас слушает нотации от отца насчёт моего поведения.
— Будь ваш муж повежливее с гостями, я была бы во всём сговорчивой! — стала я припираться.
Нет, я не могла заткнуться. Просто, блядь, уже не могла. Во мне горело, что-то распирало и принуждало спорить и отстоять своё положение. Я терпелива с Максимом, но не со всеми, кто тычет меня носом в мою собственную строптивость, будто в дерьмо.
— Он был вежливым, Ярослава. Не открой ты свой болтливый рот… Как у тебя смелости хватает вести себя подобным образом? Ты делаешь плохо не только себе, а всем нам!
— Я бы извинилась, но не чувствую своей вины, — раздраженно фыркнула я. — Что станется с вашим сыном после разговора с отцом? Он уже большой мальчик и может постоять за себя, — закатила я глаза, зло выдохнув.
— Ярослава! — она больно дернула мою руку. — Прекрати себя так отвратительно вести. Ты не где-нибудь в подворотне, чтобы так развязно разговаривать с людьми. Мы уже твои родственники… К моему большому сожалению.
Она добивает меня окончательно.
— Я тоже не давала согласие на таких ненормальных родственников! — прорычала я. — Хватит меня трогать! Отпустите уже мою руку… — я дернула руку, а её ногти прочертили три полосы по моей чувствительной коже.
Злость настолько неконтролируемая, что моя челюсть болит от напряжения.
— Умолкни уже наконец-то. Не приведи Господь, Виктор услышал бы подобное! — прошептала мама Максима, оглядываясь вокруг, словно у стен есть уши. — Не храбрись, девочка, мой сын ещё тот ягнёнок, по сравнению с его отцом. Будешь и дальше такой грубой идиоткой, поверь, он не посмотрит, что ты жена его сына и выбьет из тебя всю спесь в прямом смысле этого слова!
Я замолчала, глядя в безумные глаза женщины. Я точно отупела, ведь слышать такое от, казалось бы, здорового человека ненормально.
Никогда бы не назвала Максима ягнёнком!
Внутри что-то оборвалось и теперь я поняла очевидную вещь — Гордеевы по мужской линии настоящие родословные тираны, мучители и деспоты.
Внимательней присматриваясь к женщине, которая, кажется, стала успокаиваться, я замечаю старый рубец над её бровью, у виска и ещё один небольшой на губе. Внутри меня словно наступила арктическая мерзлота. Я сосредоточила взгляд на её запястьях, на которых замечаю синяки и тонкие красные полоски, который скрывал ранее задернутый рукав платья…
Её глаза тусклые, а кожа бледная и нездоровая на вид, как если бы она и вовсе не выходила на улицу несколько месяцев подряд.
О Господи…
— Он вас бьет, — констатировала я факт. Маргарита дернулась, как от пощечины, замявшись, пряча взгляд в сторону. — И вы это терпите столько лет?
 
Я никогда не относилась к тем женщинам, которые допускают домашнюю тиранию добровольно, и я всё ещё цепляюсь за свободу, потому что категорически не принимаю Гордеева и его условия супружеской жизни.
Нужно быть сумасшедшей, чтобы смириться с таким положением. И Маргарита кажется именно такой женщиной — сумасшедшей и смиренной.
— Лучше тебе прислушаться ко мне. Ты должна прийти в себя! Мой муж не прощает такого поведения и хамства со стороны женщины. При встрече с Виктором извинись. Поняла меня?
Конечно, я подозревала, что склонность Гордеева к подобной тирании вызвана чем-то из тяжелого детства или из-за какой-то моральной травмы. Но я даже не думала, что он решил пойти по стопам своего отца, который, видимо, был жесток с женой прямо на его глазах.
На какую-то секунду мне стает жаль Максима, но это чувство подавляется, когда я вспоминаю всё то, что он делает со мной на протяжении уже не одного месяца.
— Вы здесь не по своей воле? — я задала вопрос, глядя на затылок женщины, которая молча обходит комнату, рассматривая идеальный прядок.
— А разве ты здесь по своей? — ставит она взаимный вопрос.
— Неужели за столько лет вы не нашли выхода из подобного положения и терпели насилие мужчины? Это глупо, Маргарита, к тому же безответственно по отношению к себе самой, — поспешила я её осудить, но, когда она подняла на меня свой непонимающий взгляд, сразу же осеклась.
— А ты, как погляжу, ежедневно устраиваешь побеги от моего сына, — она неопрятно злорадствует.
Да, я молодая, относительно недавно в заложницах супружеской жизни и во мне горит надежда на побег, в то время как она родила Максима и уже несколько десятков лет подле Гордеева-старшего.
— Я пыталась. И не раз…
— Видимо, плохо пыталась раз ты ещё здесь, — она хоть и была озлобленной и насмехалась надо мной, но в ней царит удручающая и тягучая безнадежность.
По мне скользнули мурашки отнюдь не от холода, а от страха, что я могу стать такой же невменяемой.
— Давай я тебе расскажу, как всё было? Прекрасный молодой мужчина, как буря ворвался в твою жизнь, затягивая в свой круговорот событий, а через время показал истинный облик собственника и деспота. Ты поняла, что к чему и попыталась прекратить встречи, но было что-то, за что он уцепился и заставил тебя быть с ним. За попытки сбежать была жестоко наказана, неоднократно терпела насилие, а когда удалось сбежать… Он неизбежно заставил тебя вернуться. Появилась усиленная охрана, высокие стены и замок не дверях, — она почти сочилась ядом, как настоящая кобра, язвительно рассказывая о моей жизни рядом с Максимом из своего личного опыта.
— Но вы его любите. Своего сына… Несмотря на то, что он делает со мной то же самое, что и ваш муж, — я негодующе посмотрела на женщину, которая улыбнулась.
— Максим — это моя большая отдушина на несколько лет, которая часто спасала меня от жестокости Гордеева. Макс не такой, как его отец. Я прививала ему любовь к прекрасному, пока муж выбивал из него слезы, показывая на мне, как нужно обходиться с непослушными женщинами, — она подалась вперёд, отчего-то улыбаясь.
Вдруг… Вдруг через несколько лет я стану такой же сумасшедшей из-за боли и сломленной жизни, беспрекословно подчиняясь мужу, скрывая под одеждой его побои, став неподражаемым примером жены тирана?
— Я никогда не стану матерью в подобном заключении, — покачала я головой, испугавшись того, что мои слова были лишь пустым звуком.
Она безумно улыбнулась, покачав головой.
— Ты ещё не поняла, что будет происходить дальше? Гордеевым нужен наследник, и, если не ты выносишь ребенка, это сделает другая женщина. Ты останешься подле Максима в любом случае, Ярослава. Гордеевы однолюбы. И лучше набраться тебе мозгов и прикусить язык как можно быстрее, пока не станет слишком поздно, — она отворачивается, в то время как меня окутывает леденящий страх после её слов.