Новый мир. Книга 3: Пробуждение (СИ)
— О, Димитрис, прости, но доктор сказал, что пока еще не время, — смутилась Ульрика, посмотрев на меня с сожалением. — Тебе сделали много операций на лице. Без некоторой эстетической пластики вид твоих шрамов может тебя несколько… м-м-м… побеспокоить.
— Не переживай, я и до попадания сюда не был красавцем, — заверил я, нащупав, среди прочих, свой старый знакомый шрам, оставленный лезвием меча Локи. — Мне один только нос ломали раза четыре. Я не очень впечатлителен.
— Я верю, Димитрис. Просто мы уже один раз нарушили наставления доктора, и в тот раз это ни к чему хорошему не привело. Может, нам стоит впредь быть послушнее?
— Я что, настолько страшный? — переспросил я, стараясь, чтобы голос звучал безучастно.
— Вовсе нет, — торопливо соврала медсестра, подходя ко мне.
Я ощутил, как Ульрика взяла меня за левую ладонь. Это касание неожиданно взволновало меня. Во мне еще не пробудились те чувства, которые испытывают мужчины, когда к ним прикасаются красивые девушки, но все же это теплое и нежное касание было мне приятным. Посмотрев на нее, увидел, что она смущенно улыбается.
— Некоторые люди не способны увидеть красоту человека за шрамами. Но для меня это так же легко, как разглядеть ее сквозь тонкую вуаль. Ты очень красивый. Признаюсь тебе, я сама попросила старшую сестру, чтобы меня назначили к тебе, едва увидела фотографию в твоем личном деле…
За ее словами не чувствовалось фальши. Но я решил, что она все-таки преувеличивает. В памяти остались последние минуты моей былой жизни, и я понимал, что к моменту попадания в госпиталь мое лицо должно было быть похожим на мясной рулет и даже человек без медицинского образования понял бы, что я никогда больше не буду похож на свою довоенную фотографию.
— Ладно тебе, — ответил я устало, улыбкой давая медсестре понять, что не обижаюсь за эту попытку поднять мне настроение, но не нуждаюсь в этом. — Уверен, со стороны похоже, что на моем лице нарисована карта метрополитена в Сиднее. При виде моей физиономии детишки на улице будут в ужасе разбегаться. Не успокаивай меня. Переживу. В конце концов я мужчина, и мне необязательно быть красавцем. Куда больше меня заботит, что я не могу ходить. Но и это, если подумать…
— Это ты напрасно. Доктор говорит, что ты сможешь ходить уже через месяц, Димитрис, — воодушевленно сказала медсестра, улыбаясь во все свои тридцать два зуба и охотно уходя от темы моей внешности. — Поверь мне, уж он-то знает, о чем толкует. Он ставил на ноги самых безнадежных пациентов.
— Перестань, Ульрика, — покачал я головой, кивая на свою правую ногу, повисшую на подвязках. — Я чувствую, что моей коленной чашечки нет. Пуля полностью раздробила ее. После такого не восстанавливаются. Эта искусственная хрень, которую мне вживили, ни за что не приживется.
— А вот и неправда, — ответила медсестра, шутливо хлопая меня по больной ноге свернутыми в трубочку распечатками каких-то статей из Интернета. — Завтра найду тебе статью о мужчине, который потерял на войне обе коленных чашечки, но врачи собрали их заново, и он недавно победил в соревнованиях по легкой атлетике.
— Это пропагандистская чепуха для ветеранов, — раздраженно ответил я, кивая на сверток в руке медсестры. — Все то, что ты приносишь мне каждый день!
Заметив, что снова начинаю раздражаться, я взял себя в руки. Глубоким вдохом и выдохом я исторг из себя накопившуюся злость.
— Я благодарен, что вы заботитесь обо мне и стараетесь поднять мне дух. Но не надейтесь, что я буду принимать все это за чистую монету.
— Не будь таким грымзой, Димитрис.
— Ладно. Прости.
— Все наладится.
— Обязательно.
§ 50
Все было бы ничего. Но с 28-го февраля мое состояние резко ухудшилось.
Вначале в голове слегка затуманилось и началась головная боль, схожая с мигренью, не дающая ни на чем сосредоточиться. Дежурная медсестра успокоила меня, сказав, что это связано с некоторыми изменениями в программе моего лечения. Но потом вдруг накатил ужасающий приступ боли во всем теле, который все никак не желал прекращаться и быстро усилился до такой отметки, когда я не смог сдерживать крики. Конвульсии били все тело с такой силой, что санитарам приходилось удерживать меня на койке. Правый глаз, на котором провели сложную операцию в несколько этапов, чтобы восстановить чувствительность зрительного нерва, не закрывался, и постоянно дергался, а нерв жутко болел, так что в минуты нестерпимых страданий казалось, что легче вырвать чертов глаз, чем это терпеть.
Весь день еда не лезла мне в горло, после каждого принудительного приема пищи желудок испражнялся. В тяжкие минуты забытья я покрывался испариной и бормотал что-то во сне. У меня было одно и то же видение, каждый раз: мне снилась «Валькирия». Затем конвульсии стали настолько сильными, что меня к кровати пристегнули.
— Что же это такое? — слышал я над собой обеспокоенный голос Перельмана, меряющего палату шагами.
Доктор, которому сообщили о моем состоянии, специально вышел в это воскресенье на работу и теперь постоянно мелькал в моей палате, давай распоряжения медсестре и санитарам.
— Что же с тобой, а? Почему ты так сильно среагировал? — продолжал бормотать он.
Несмотря на мое плачевное состояние, звуки я слышал довольно отчетливо. До меня донесся хлопок двери, с которой в палату кто-то зашел.
— Так-с, что тут происходит? — раздался через некоторое время усталый голос женщины, врача — фармаколога, которую я прежде уже пару раз видел. — Из-за кого меня выдернули из постели? Снова твой «тяжелый случай», Перельман?
— Глянь-ка лучше что с ним, Тереза.
Дергаясь в судорогах, я ощущал, как она ощупывает мне лимфатические узлы. Когда в глаз попытались посветить фонариком, то я так страшно заорал и так сильно дернулся в своих оковах, что она даже отпрянула.
— М-да, — цокнула языком врач. — Рассказывай, Перельман, что в последнее время меняли по фармакологии.
— Как и каждую неделю до этого, планомерно уменьшили суточную дозу анальгетиков. Пациенту пора постепенно «слазить» с них. В предыдущие разы он так не реагировал
— Похоже, вы опустились ниже критической отметки. Надо было консультироваться со мной, Перельман. Я видела много таких случаев. Да и ты не мог их не видеть. Особенно сразу после войны. В карте этого бедолаги — знакомая фармакологическая история.
— Я понимаю, о чем ты, Тереза. Но это не повод, чтобы!..
— Я знаю твое к этом отношение, Давид. И ты знаешь, что я его не разделяю. А фармаколог из нас двоих только я. Если ты не желаешь слушать меня, то пусть тогда главный врач нас рассудит. Но я не позволю тебе своим упрямством губить этого человека.
— Да это ты губишь его своим подходом! Ты на нем крест ставишь, понимаешь?!
Еще некоторое время они собачились, но в это время боли стали такими сильными, что я их не слышал. Затем фармаколог ушла, а Перельман тяжело вздохнул. Через какое-то время он склонился надо мной. В его глазах упрямство странным образом сочеталось с сочувствием и беспокойством.
Начало их разговора, вопреки моему ужасному состоянию, запечатлелось в памяти. Все, что происходило сейчас, было ему знакомо. Все это он уже видел. Тоже происходило сразу после войны в сотнях таких же палат, у сотен таких же пациентов — несчастных, которые на службе в ЧВК стали неизлечимыми наркоманами.
— Не бойся, Димитрис. Мы поможем тебе. Ты выберешься, — пообещал он.
Мое состояние никак не желало улучшаться, и из того дня я мало что помню. Я не знал, что происходило за пределами моей палаты весь день. Но ближе к вечеру я увидел огорчение на лице Перельмана, и одновременно с этим начал чувствовать облегчение. Сквозь туман в голове я догадался: фармаколог через главврача продавила решение дать мне больше обезболивающего, чтобы я не скончался от боли и наркотической ломки. Медики расписались в своем бессилии побороть мою зависимость.