Мрачный Жнец (сборник)
Эта долгая беседа, видимо, полностью его вымотала, и он начал играть.
Ритм был незамысловатым, на улице такой бы и не заметили, но затем последовала серия потрясающих аккордов, и… и Чудакулли вдруг понял, что аккорды ни за чем не следовали, потому что ритм никуда не исчезал. Но это невозможно! На гитаре так не играют!
Гном выдувал какие-то звуки из своей трубы. Библиотекарь опустил руки и явно наобум пробежался пальцами по клавишам.
Такого грохота Чудакулли слышать еще не приходилось.
А потом… потом… грохот перестал быть грохотом.
Это было похоже на ту чепуху о белом свете, которую постоянно несли молодые волшебники с факультета высокоэнергетической магии. Они говорили, что если смешать все цвета, то в результате получится белый, — полная чушь, по мнению Чудакулли, потому что каждый дурак знает: если смешать все оказавшиеся под рукой цвета, то получится зелено-коричневая грязь, даже отдаленно не напоминающая белый цвет. Но теперь он смутно начинал понимать, что они имели в виду.
Вся эта музыкальная грязь вдруг выстроилась, лишилась шума, и внутри ее возникла новая музыка.
Гребень декана задрожал.
Толпа пришла в движение.
Чудакулли внезапно почувствовал, что его нога притоптывает, и тут же наступил на нее второй ногой.
Волшебники подпрыгивали на стульях и выбрасывали в воздух почему-то только два пальца.
Чудакулли наклонился к казначею и что-то крикнул ему в ухо.
— Что? — не понял казначей.
— Я говорю, все сошли с ума, кроме тебя и меня!
— Что?
— Эта музыка!
— Да! Грандиозно! — Казначей замахал тощими лапками.
— Впрочем, по поводу тебя я не совсем уверен!
Чудакулли откинулся на спинку стула и достал чудометр. Стрелка дрожала как сумасшедшая, словно прибор не мог точно определить, есть ли в зале волшебство или нет.
Аркканцлер резко ткнул казначея локтем в бок.
— Это не волшебство! Это нечто совсем иное!
— Ты абсолютно прав!
Чудакулли вдруг показалось, что они говорят на разных языках.
— Я имею в виду, это слишком!
— О да!
Чудакулли тяжело вдохнул.
— Тебе не пора принять пилюлю из сушеных лягушек?
Из рояля повалил дым. Пальцы библиотекаря бегали по клавишам, как Казанунда по женскому монастырю.
Чудакулли обвел взглядом зал. Он чувствовал себя страшно одиноким.
Впрочем, был еще кое-кто, кого музыка не захватила. Губошлеп встал. Следом за ним поднялись его коллеги.
А потом они достали какие-то шипастые дубинки. Чудакулли знал законы Гильдий, а за соблюдением законов нужно следить. Иначе вся система управления городом рухнет. Эта музыка совершенно точно была незаконной — если на свете вообще существует незаконная музыка, то вот она. Тем не менее… аркканцлер закатал рукав и на всякий случай приготовил шаровую молнию.
Один из стражей Гильдии вдруг выронил дубинку и схватился за ногу. Второй закрутился на месте, словно получил удар по уху. На шляпе Губошлепа появилась вмятина, словно его треснули по голове.
Один слезящийся глаз Чудакулли все же сумел разглядеть, как зубная фея что было сил врезала Губошлепу по башке ручкой косы.
Аркканцлер был очень неглупым человеком, просто иногда он не успевал следить за событиями. Например, сейчас он никак не мог взять в толк, зачем зубной фее коса, — разве на зубах растет трава? Но потом молния вдруг обожгла ему пальцы, он сунул их в рот — и внезапно понял, что звучавшая музыка обрела новое качество. Очень странное качество.
— О нет, — пробормотал он. Шаровая молния выпала у него из рук и подожгла башмаки казначея. — Она ведь живая.
Чудакулли схватил пивную кружку, одним глотком осушил ее и поставил мимо стола.
Клатчскую пустыню, в том числе и ту ее область, через которую шла пунктирная линия, ярко озаряла луна. Лунного света доставалось поровну обеим сторонам, но людей, подобных управляющему делами Гильдии Музыкантов, такое положение дел не устраивает.
Сержант пересек утоптанный песок плаца. Наконец он остановился, присел и, сунув в зубы сигару, чиркнул спичкой обо что-то, торчавшее из песка.
— ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, — произнесло что-то.
— Ну как, солдат, довольно? — спросил сержант.
— ДОВОЛЬНО ЧЕГО, СЕРЖАНТ?
— Два дня на солнце, без пищи, без воды… Ты, должно быть, обезумел от жажды, готов молить, чтобы тебя откопали, верно?
— ДА, ПРИЗНАТЬСЯ, ТУТ СКУЧНОВАТО.
— Скучновато?
— БОЮСЬ, ЧТО ДА.
— Скучновато?! Тут не скучают! Это же знаменитая Яма! Она должна быть ужасной физической и душевной пыткой! Через день ты должен превратиться в… — Сержант незаметно заглянул в шпаргалку на запястье. — В неистового безумца! Я весь день наблюдал за тобой! Но ты ни разу не застонал! Я не мог оставаться в своем… этом, как его, таком месте, где обычно сидишь с бумагами и всем прочим…
— В КАБИНЕТЕ.
— …И спокойно работать, пока ты находишься здесь! Даже я не мог этого вынести!
Костлявый Билл поднял взгляд. Он понял, что пришло время проявить некоторую вежливость.
— МИЛОСЕРДИЯ… УМОЛЯЮ… — пробормотал он.
Сержант облегченно расслабился.
— А ЭТО ОБЫЧНО ПОМОГАЕТ ЛЮДЯМ ЗАБЫВАТЬ?
— Забывать? Да человек обо всем забывает, когда его сажают в… в эту, э-э…
— В ЯМУ.
— Да! Вот именно!
— СЕРЖАНТ, МОГУ Я ОБРАТИТЬСЯ К ТЕБЕ С НЕБОЛЬШОЙ ПРОСЬБОЙ?
— Да?
— ТЫ НЕ ПРОТИВ, ЕСЛИ Я ПОСИЖУ ЗДЕСЬ ЕЩЕ ПАРУ ДЕНЬКОВ?
Сержант открыл было рот, чтобы ответить, но тут из-за ближайшей дюны налетели д'рыги.
— Музыка? — переспросил патриций. — Ну-ка, расскажи поподробнее.
Он откинулся на спинку кресла и принял позу, подразумевающую внимательное слушание. Что-что, а слушать он умел. Патриций создавал своего рода ментальную дыру, жадно засасывающую в себя каждое слово. Человек готов был рассказать ему что угодно, лишь бы нарушить эту жуткую тишину.
Кроме того, верховный правитель Анк-Морпорка лорд Витинари любил музыку.
Вот вы, наверное, гадаете сейчас, какая музыка может понравиться такому человеку?
Возможно, высоко формализованная камерная музыка или громоподобная оперная.
Но на самом деле патрицию нравилась музыка, которую не играли. Как считал лично он, всяческие издевательства посредством высушенных кож, частей дохлых кошек и кусков металла в форме струн или труб — весь этот кошмар только разрушает музыку. Музыка должна оставаться на бумаге в виде точек и крючочков, нанесенных на аккуратные линии. Только в таком виде сохраняется ее первозданная чистота. А стоит к музыке прикоснуться человеку, ее сразу отравляет гниль. Куда лучше сидеть в тихой комнате и читать нотные листы, когда от разума композитора тебя отделяют лишь чернила на бумаге. При одной мысли о том, что музыку играют какие-то жирные, потные типы, люди с волосами в ушах, как слюна капает с их подбородков… одно это способно вызвать содрогание. Впрочем, содрогался патриций несильно, так как никогда не доходил в проявлении своих чувств до крайности.
— И что потом?
— А потом он начал петь, вашчесть, — ответил лицензированный нищий и неформальный информатор Хромоногий Майкл. — Песню об огромных огненных, этих… яйцах.
Патриций удивленно поднял бровь.
— Что-что?
— По-моему, там о чем-то таком шла речь. Слова я толком разобрать не успел, потому что рояль взорвался.
— О? Полагаю, это несколько нарушило ход событий?
— Нет, обезьяна продолжала играть на том, что осталось, а люди повскакивали со своих мест, принялись орать, подпрыгивать и топать ногами, словно нашествие тараканов случилось.
— Ты сказал, что во время этой музыки пострадали люди из Гильдии Музыкантов?
— О да, вашчесть. Причем совершенно странным образом. Они побелели как простыня. По крайней мере… — Хромоногий Майкл, вероятно, вспомнил о состоянии собственного постельного белья. — Как некоторые простыни.
Слушая нищего, патриций пробегал взглядом принесенные доклады. Вечер выдался крайне необычным. Бесчинства в «Барабане»… в этом ничего необычного не было, хотя, судя по всему, вчерашний дебош нельзя было назвать типичным, кроме того, он никогда не слышал о танцующих волшебниках. Ему показалось, что он узнает симптомы. Ну а если сбудется еще одно опасение…