Даниил Хармс и конец русского авангарда
Я причина Всего этого, если я НЕТ,Я знаток Всего этого, если я НЕТ,Я любовник Всего этого, если я НЕТ.Абсурдно быть, но не быть НЕТ, абсурдная свобода,абсурдная правда, абсурдная любовьявляясь им — не являясь им — я им становлюсь [1283].То, что называется «длительностью», всего лишь повторение до бесконечности этого бесконечно краткого осознания, которым является сей акт отрицания. Приведенный отрывок напоминает, как по тону, так и по смыслу, декларацию Малевича: «Если кто-либо познал абсолют, познал нуль» [1284]. Но, как и у Хармса, эта диалектика имеет негативный результат: становление не есть опыт вечности, но некая неподвижная пустота, которая охватывает индивидуума, отныне обреченного на «свободу без надежды» Достоевского [1285]. Здесь опять властвует «ужасный смех» того, кто полностью реализовался в этой точке-нуль, являющейся не чем иным, как отсутствием, метафорой бесконечной пропасти, его поглощающей.
Домаль и Хармс, разумеется, не знали друг друга. И тем не менее они писали в одни и те же месяцы тексты, предпосылки которых подобны со всех точек зрения. По существу, оба в прошлом пережили период веры в применяемые ими поэтические приемы: Альфред Жарри говорил о патафизике, этой «науке творческих решений», что она «объяснит вселенную, находящуюся за пределами этой Вселенной» [1286], и в это верил не только он.
С другой стороны, их обоих можно соотнести с литературой абсурда, которая получила свое развитие после войны. Следовательно, возможно высказать гипотезу, что именно авангард, вместе с философскими и художественными системами, которые он развил, нес в себе ростки грядущих поражений. И, наконец, Домаль и Хармс, оба представляют собой промежуточный этап между двумя периодами, один из которых отличается потрясающим динамизмом сил, а другой — неожиданным крушением надежд.
В поэтическом плане — тот же результат. Если возникает вопрос о мироздании, остается, по меньшей мере, существенная проблема, заключающаяся в способе выражения. «Границы моего языка являются границами моего мира», — говорил Витгенштейн в своем «Tractatus logico-philosophicus» [1287]. Заумь была одной из попыток расширить до бесконечности эти границы, найдя некое абсолютное Слово. Именно по этой причине абсурд человеческого существования тесно связан, как у Хармса, так и у Домаля, с отчаянным поиском слова, того единственного, «столь ясно неуловимого, столь просто невыразимого» [1288] слова. Все человеческое страдание заключено в этой «Абсурдной Очевидности», которая не может выразить себя: «Тот, кто видит абсурд, переживает пытку: обладать на кончике языка Словом-конца-всего, но не иметь возможности его произнести» [1289].
Как не подумать, читая эти строки, о письме, которое Хармс адресует в 1931 году Раисе Поляковой, где он описывает бессонную ночь, проведенную в ожидании откровения слова: «И вот однажды я не спал целую ночь. Я ложился и сразу вставал. Но, встав, я понимал, что надо лечь. Я ложился опять, но сейчас же вскакивал и ходил по комнате. Я садился за стол и хотел писать. Я клал перед собой бумагу, брал в руки перо и думал. Я знал, что мне надо написать что-то, но я не знал что.
Я даже не знал, должны это быть стихи, или рассказ, или какое-то рассуждение, или просто одно слово. Я смотрел по сторонам, и мне казалось, что вот сейчас что-то случится. Но ничего не случалось. Это было ужасно. Если бы рухнул потолок, было бы лучше, чем сидеть и ждать неизвестно что.
Уже ночь прошла и пошли трамваи, а я все еще не написал ни одного слова.
Я встал и подошел к окну. Я сел и стал смотреть в окно.
И вдруг я сказал себе: вот я сижу и смотрю в окно на...
Но на что же я смотрю? Я вспомнил: "окно, сквозь которое я смотрю на звезду [1290]. Но теперь я смотрю не на звезду. Я не знаю, на что я смотрю теперь. Но то, на что я смотрю, и есть то слово, которое я не смог написать» [1291].
Хармс искал это слово всю жизнь Он часто прикасался к нему. В туннеле тридцатых годов он не раз боялся потерять его навсегда. Но даже тогда, когда «вестники соседних миров» замолкали, он не прекращал верить в него, как не прекращал верить в то, что возможно быть не «маленьким поэтом-заклинателем, освобожденным посредством ритма», но «Великим Поэтом — подстрекателем, свободным Полным Словом» [1292], описанным Домалем. Тогда изображение мира в его бессвязности не является синонимом поражения. Напротив, это признание безжалостной ясности, верным отражением которой становится язык. Вот почему следует рассматривать творчество Хармса не как неудавшуюся попытку выразить невыразимое, что входило в замысел модернизма, но как успешную попытку выразить ограниченность и невозможность этого предприятия. Хармс, таким образом, относится к той обширной категории писателей, которые, для того чтобы ответить на великие экзистенциальные вопросы, задавались целью узнать, что сказано тем, что сказано, и которые в своей поэтической практике отважились с тоской ответить: ничего.
ОТ РЕДАКЦИИ РУССКОГО ИЗДАНИЯ
В 1991 году, когда вышло оригинальное издание монографии швейцарского исследователя Ж.-Ф. Жаккара «Даниил Хармс и конец русского авангарда», это была единственная книга, специально исследовавшая феномен своеобразного писателя — в самоценности его творчества и как часть того удивительного явления, которое именуется русским авангардом.
И по прошествии нескольких лет, когда выходит в свет ее русский перевод, эта книга остается единственной в своем роде — даже на фоне немалого числа систематически появляющихся работ о Хармсе и русском авангарде [1293]. Вот почему гуманитарное агентство «Академический проект» сочло необходимым познакомить российского читателя с переводом книги Ж.-Ф. Жаккара. Мы уверены, что и профессиональные филологи, и просто почитатели творчества Д. Хармса найдут в этой книге полезные биографические и историко-литературные сведения о Хармсе, его многочисленных друзьях — заумниках, обэриутах, чинарях, оригинальные и талантливые трактовки текстов писателя во всем их жанровом разнообразии: поэзии, прозы, драматургии, квазифилософских трактатов.
Мы стремились сохранить для читателя своеобразную стилистику монографии женевского филолога-русиста — в ней слышен тон университетского профессора, заинтересованного в том, чтобы ничего из сказанного им не было упущено читателем (слушателем): неясное — не однажды терпеливо разъяснено, принципиальные факты и положения педантично акцентированы, пройденное — впоследствии закреплено, а сложный материал, излагаемый профессиональным языком, оживлен вопросительной и восторженной интонацией, легкой шуткой... [1294].
Когда все самое значимое из наследия Д. Хармса опубликовано и приходит черед комплексного осмысления его творчества, монография Ж.-Ф. Жаккара, рассматривающая конец русского авангарда, стала началом процесса его серьезного изучения.