Шторм. Отмеченный Судьбой (СИ)

Внутри бушевала буря. Её слова, словно шквалистый ветер, били по умело вскрытым ранам. Опухшие, воспалённые и загноившиеся, они пульсировали, причиняя неимоверную боль. Всё, что сказала, правда – от начала и до конца – но принять это не получалось. 
Александр сел и отодвинулся на край дивана. Закинув руки за голову, он сцепил их в замок. Локти впились в колени, а глаза уставились в пол. Она загнала в угол, больно ударив его же собственным оружием – честью.
– Мы всё сделаем, однако утверждать, что жертв не будет, я не могу. Если Вас это не устраивает, то ищите кого-нибудь ещё, кто умеет выполнять задания такого рода без потерь. 
Они все знали, что могли остаться там. У них был шанс отказаться, но каждый принял решение идти до конца. Они давали присягу, клялись в верности Родине. И никто не виноват, что Смерть выбрала не всех сразу, а лишь одного, кому предстояло доказать истинность данных обещаний.
– Найди, ради чего жить, чтобы он знал, что погиб не напрасно, – подвинувшись ближе, Катя положила руку на его колено. – В противном случае, состояние превратится в диагноз.
Шторм сидел не двигаясь, по-прежнему глядя в одну точку, но она знала: он не просто слушал, а пытался услышать. Сложно, учитывая сколько изводил себя в застенках личного Ада, однако нет ничего невозможного. Ефрейтор был его карателем, он же мог превратиться в спасение.
– Когда умирал, знаешь, что он сказал? Приказал оставить последнюю ампулу «Промедола» для тебя, потому что, по его словам, ты несносен, когда тебе больно. – На Катиных губах появилась улыбка. – Теперь я понимаю, что Кирилл имел в виду. Ты и правда невыносим. Упрямый как баран.
Александр резко обернулся.
– И почему-то до сих пор считаешь, что только твоё мнение правильное.
Он увидел, как на её щеках появились ямочки, когда на лице промелькнула улыбка, но она тут же свела брови к переносице, стараясь изобразить недовольство. Её якобы суровый взгляд исподлобья умилял. 
Выводя узоры на тёплом пледе, которым успела укрыться, Катя молчала, хотя он догадывался, что она могла ещё много чего ему сказать.
– Ты – необыкновенная.
– Мы не обо мне сейчас говорим, – напомнила Соколовская, сдерживая улыбку. Вот же паршивец!
– Знаешь, когда я понял это? – Александр опустился на колени, чтобы их лица оказались на одном уровне. – Сразу после смерти родителей. Тогда шёл дождь, я сидел во дворе с серым потрёпанным котёнком на коленях, и к нам подошла ты… 
Слёзы текли по грязному лицу, смешиваясь с каплями мелко моросившего дождя. Они не погибли… Они просто задержались… Задержались, как это было раньше… Мама не оставила бы его одного… К тому же, в субботу будет матч, на который отец уже давно заказал билеты. 
Но чем больше убеждал себя, тем громче звучали в ушах слова дяди Вадима: «Они погибли. Их больше нет….» 
Маленький серый котёнок, весь грязный и худой, громко мурчал на коленях. Странно, что он осмелился подойти именно сегодня. Всегда боялся, убегал. 
– Ты, наверное, тоже остался один, – прошептал Александр, погладив малыша по сбившейся шерсти. 
Пока беседовал, не заметил, как худенькая девочка-подросток опустилась рядом, не сводя глаз со странной пары, так не похожей друг на друга. Он сразу узнал её, это была соседка Стаса по лестничной клетке. 
– Он голодный, – прошептала тихо. – Я слышала, что произошло. Мама с папой говорили об этом сегодня. Мне очень жаль. 
Слёзы обильным потоком снова покатились по щекам, но он не мог с ними справиться. Плакать перед девчонкой – последнее дело, однако ему было плевать на репутацию: всё равно, что будет, всё равно, что подумают, ведь хуже, чем есть, уже не станет. 
– Не надо меня жалеть, – как можно спокойнее проговорил Александр. – Слова – лишь пустой звук. Ты не поймёшь, потому что твои родители всегда будут рядом, а мои…. 
 
С губ сорвался всхлип, и эмоции вырвались наружу. Он закрыл лицо руками, дав волю слезам. Серый котёнок, до этого мирно мурчавший на коленях, умолк, как будто почувствовав его боль. 
– Я просто хотела поддержать. 
Александр вдруг вытер мокрые щёки и, посмотрев на котёнка, сказал: 
– Поддержи лучше его. В отличие от меня, о нём и правда некому позаботиться. 
С этими словами он встал, заставив малыша в растерянности спрыгнуть на землю, и, не оборачиваясь, пошёл прочь… 
Катя не могла поверить, что он помнил. Помнил всё – слово в слово.
– Я… Я забрала его, – потрясённая, чуть слышно прошептала она.
– Знаю. Стас как-то упоминал твоего «дворового кота, до одури наглого и самовлюблённого».
Он поднял руку и, едва касаясь, провёл фалангой указательного пальца по её щеке:
– Мы тогда учились в десятом классе. Услышав это, я понял, что ты и правда не такая, как все. Но, к сожалению, место уже было занято: ты пыталась строить отношения с братом. Я смирился, переключился на Круглову, но чем старше мы становились, тем чаще ловил твои взгляды на себе: те, которые ты должна была посылать Стасу, не мне. И я испугался, что однажды сорвусь… – Шторм покачал головой. – Если бы с самого начала не врал самому себе, всё сложилось бы по-другому, но я не мог. – Он медленно моргнул. – Я не мог… Дядя Вадим и тётя Оксана и так отдали мне половину любви и заботы, которые предназначались Стасу. Я не мог забрать у него ещё и девушку. Заставляя смотреть на меня как на последнего мудака, думал тем самым защищаю. Благословляю вашу с братом любовь.
– Господи, Саш… – Катя изумлённо качала головой, отказываясь верить во всё услышанное. – Какие ещё глупости живут у тебя в голове? – Она коснулась ладонью его щеки. – Ты никому ничего не должен. И никогда не был должен. Вадим Петрович – твой дядя. Насколько я всегда видела, он искренне любит тебя. Он и Оксана Владимировна.
Вспомнив недавний разговор, Александр едва сдержался от едкой ухмылки. Он и так наговорил столько, что в пору книги писать. Многотомник о шизофренике, который сошёл с ума от любви. Но только когда выговорился, стало легче. Теперь она знала всё. Всё, о чём молчал, о чём боялся не только говорить, но и думать после смерти родителей. 
Посттравматическое расстройство… Оно появилось не после Чечни, а задолго до неё – в день, когда потерял маму и папу. Чечня лишь добавила чёрных красок в и без того серую палитру. 
– И что ты скажешь теперь? – поднял Шторм на неё полные печали глаза. – ПТСР – это состояние или всё же диагноз? По-моему, ответ очевиден.
Катя нежно улыбалась, глядя на него. Как можно было быть настолько сведущим в одном и абсолютно не разбираться в другом?
– Ты – отличный солдат, товарищ сержант, – произнесла она, – но что касается всего остального: полный профан. И теперь очевидно лишь одно: ты хочешь быть самостоятельным там, где нужно просить помощи. – Девушка пожала плечами: – Подростковый максимализм налицо, только и всего.
Усмехнувшись, Александр медленно моргнул:
– Медицина – явно твоё призвание. И, по-моему, у тебя уже появился постоянный клиент.
С этими словами он подался ей навстречу и нашёл губами её губы. Тело отреагировало на близость, словно подожжённый напалм. Отбросив плед в сторону, Шторм накрыл ладонью упругую девичью грудь. Секунда – и он оказался на диване рядом с ней. Позволив Кате сесть себе на колени, Александр очертил контур стройной гибкой талии, восхищаясь красотой её форм.
– Говоришь, я – полный профан?
Губы с жадностью впились в уже успевшую затвердеть горошину груди. Язык ловко запорхал над ней, словно бабочка. Катя изогнулась, издав томный, сладостный стон, и, едва слышно прошептала:
– Абсолютно, товарищ сержант.
Она обхватила коленями его бёдра. Господи, что он с ней творил! Искушал, доводя до сумасшествия. Никогда не думала, что способна на такое, но единственное, чего хотела, – быть с ним, чувствовать его в себе, растворяться в нём, потому что только он, Александр Шторм, мог сделать её по-настоящему счастливой.